Любой, кто учился на историческом или юридическом факультете, помнит этот момент. Преподаватель раскрывает Пространную редакцию Русской Правды, и аудитория утыкается в раздел, который в академических изданиях так и называется — «О заднице». Кто-то прыскает, кто-то делает вид, что всё нормально. А потом выясняется, что за смешным словом стоит одна из самых продуманных частей древнерусского права — наследственное.
«Задница» в языке XI–XIV веков означала наследство. Ни малейшего неприличного оттенка в слове не было; напротив, это был строгий юридический термин, которым оперировали княжеские законы и суды. И история его — редкий случай, когда можно проследить, как экономическое понятие превратилось в анатомическое.
Что позади, то и после
Логика слова становится ясна, если вспомнить, как древнерусский язык ориентировался во времени. Мы привыкли, что будущее впереди, а прошлое сзади. Для человека Древней Руси всё обстояло наоборот: «передний» означало «прежний», «прошлый». В Повести временных лет «передние князья» — это князья давних времён, а не грядущие. Соответственно, «заднее» — то, что наступает потом, остаётся после.
«Задница» — производное от того же корня. Буквально: то, что остаётся позади человека, когда он уходит из жизни. Наследство и есть «оставшееся после». Словарь древнерусского языка Измаила Срезневского, составленный по памятникам письменности, фиксирует «задьницу» именно в этом значении, и никаких ягодиц там нет. Параллельно употреблялось слово «статок» — от «остаться», по той же модели.
Тело в этом ряду не участвовало. Для «зада» в анатомическом смысле существовали свои слова, и в письменных памятниках они в основном не появлялись просто потому, что законодателю и летописцу они были ни к чему.
Раздел, который написал не князь
Наследственные статьи Русской Правды — это не разрозненные нормы, а компактный и внутренне связный блок. В Троицком списке Пространной редакции он занимает статьи с 90-й по 95-ю и продолжается дальше, вплоть до 106-й. Историки права, от Михаила Тихомирова до Ярослава Щапова, комментировавшего Русскую Правду в первом томе серии «Российское законодательство X–XX веков», отмечали: этот раздел выглядит как переработанный кодекс обычного права, а не как княжеская импровизация. Нормы слишком детальны, чтобы их выдумали за столом.
Именно поэтому по ним можно судить не только о законе, но и о повседневной хозяйственной практике. Кому достаётся двор, что причитается вдове, как быть с дочерьми, с детьми от рабыни, с опекой над малолетними — законодатель проходит по всем этим ситуациям и на каждую даёт ответ.
Смерд, боярин и князь
Первая статья раздела задаёт социальную рамку. «Аже умреть смерд, то задница князю; аже будуть дщери у него дома, то даяти часть на не; аже будеть за мужем, то не даяти части им». Если смерд умирал, не оставив сыновей, его имущество отходило князю, а незамужним дочерям выделяли лишь долю на приданое. Замужним не полагалось ничего.
Следующая статья проводит границу, ради которой, судя по всему, и был написан раздел: «Аже в боярех любо в дружине, то за князя задниця не идеть; но оже не будеть сынов, а дчери возмуть». У боярина и дружинника при отсутствии сыновей всё наследуют дочери, и князь на такое имущество не претендует.
Различие принципиальное, и историки спорят о нём до сих пор. Одни, вслед за Борисом Грековым, видят здесь свидетельство феодальной зависимости смерда: князь берёт выморочное имущество как господин земли. Другие, как Игорь Фроянов и Михаил Свердлов, считают, что речь идёт о праве государства на имущество свободного данника, у которого не осталось наследников-мужчин, способных «тянуть» повинности. Так или иначе, слово «задница» стоит ровно там, где решался вопрос о собственности и статусе — то есть в самой сердцевине экономики.
Двор — младшему
Ключевой принцип раздела касается завещания: «Аже кто умирая разделить дом свой детем, на том же стояти; паки ли без ряду умреть, то всем детем, а на самого часть дати по души». Если умирающий разделил хозяйство сам, его воля обязательна. Если умер «без ряду», без распоряжения, имущество идёт всем детям поровну, а часть выделяется «по душе» — на помин, то есть церкви.
Отдельно оговаривался отцовский двор. Статья 100 звучит коротко: «А двор без дела отень всяк меншему сынови». Тихомиров читал «без дела» как «без раздела»: отчий двор не подлежит дележу и целиком отходит младшему сыну. Это минорат — порядок, при котором старшие братья к моменту смерти отца обычно уже выделились и завели своё хозяйство, а младший остаётся при родителях и наследует дом. Та же логика веками жила в крестьянской общине и дожила до этнографических описаний XIX века.
Вдова, сестра, дети рабыни
Русская Правда защищала вдову, но в определённых рамках. Ей выделялась «часть», а всё, что муж «возложил» на неё при жизни, оставалось её собственностью, при этом мужнина «задница» ей «не надобе» — на само наследство она права не имела, оно шло детям. Если вдова оставалась в доме и вела хозяйство, дети не могли её выгнать. Но если она, распорядившись имуществом, выходила замуж повторно и при этом растрачивала «добыток», ей следовало возместить всё детям.
Сестра, оставшаяся в доме при братьях, наследства не получала: братья обязаны были выдать её замуж, «како си могуть» — по возможностям. Дети от рабыни в наследство не входили, зато после смерти отца получали свободу вместе с матерью. Малолетних сирот с их имуществом передавали ближайшему родственнику или отчиму — но опекун обязан был вернуть всё «при людях», при свидетелях, когда дети подрастут, а полученную от имущества прибыль мог оставить себе. Опека была не благотворительностью, а сделкой с понятными условиями.
Всё это — экономика семьи, расписанная с той трезвостью, которая обычно приходит только из долгого опыта тяжб.
Как наследство ушло из слова
Термин «задница» жил в деловом языке несколько столетий. Но уже в Псковской судной грамоте XV века наследственные понятия звучат иначе: наследство без завещания называется «отморщиной», завещание — «рукописанием». Московские судебники XV–XVI веков говорят о «статке» и «животе» в значении имущества. Из книжного, церковнославянского языка приходит слово «наследие», от которого образуется привычное нам «наследство». Юридическая «задница» уходит в прошлое.
А разговорная — остаётся. Модель словообразования никуда не делась: «задница» от «зада» — как «ягодица» от «ягоды». Как только слово перестало быть юридическим термином, язык переиспользовал его для того, что «сзади» в самом буквальном смысле. У Владимира Даля в середине XIX века слово уже даёт только анатомическое значение, с пометой о просторечии; о наследстве составитель словаря не вспоминает.
Последнее прибежище старого смысла — научные издания. Академическое «Правда Русская» под редакцией Бориса Грекова, комментарии Александра Зимина, учебные хрестоматии по истории государства и права — все они сохраняют старое название раздела и старые формулировки. И каждый сентябрь новая партия первокурсников открывает эти страницы и на секунду теряет серьёзность.
