В памяти москвичей, переживших войну, было много страшных дат. Но 16 октября 1941 года стоит в этом ряду особняком. В тот день, когда линия фронта проходила всего в ста километрах от столицы, город внезапно узнал, что власть его покидает. И это открытие оказалось страшнее немецких танков. В один день рухнули все привычные опоры: закрылись заводы, встало метро, исчезли милиционеры, и по улицам пошли толпы людей, охваченных одним желанием — спасаться. Это был не бой и не бомбежка. Это был паралич воли, который едва не стал гибелью всего.
Постановление, которое всё изменило
За день до этого, 15 октября 1941 года, Государственный комитет обороны принял секретное постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Документ предписывал немедленно вывезти иностранные миссии, Президиум Верховного Совета и правительство во главе с Молотовым в Куйбышев. Сам Сталин должен был покинуть город «завтра или позднее, смотря по обстановке». Наркомату обороны предписывалось срочно эвакуироваться в Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас.
Особый пункт постановления касался того, что должно было произойти, если немцы подойдут к городу. Берии и Щербакову поручалось «произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также все электрооборудование метро». Эти строки, написанные сухим канцелярским языком, на деле означали одно: Москву готовили к уничтожению.
Секретность документа не помогла. Весть о нём мгновенно разлетелась по городу, обрастая слухами и усиливая панику. Начальники, получившие приказ об эвакуации, делились новостью с подчинёнными и семьями. Поползли слухи, и к вечеру 15 октября в городе уже почти никто не сомневался: власть бежит.
Утро без метро
То, что произошло на следующее утро, стало для москвичей последним и самым страшным сигналом. 16 октября 1941 года впервые за всю историю московского метрополитена его двери не открылись. Приказ о подготовке метро к уничтожению отдал нарком путей сообщения Лазарь Каганович. Оборудование начали демонтировать для вывоза, но позже приказ отменили. Однако для сотен тысяч людей закрытые двери подземки стали недвусмысленным приговором: если встало метро, значит, конец.
Вместе с метро остановились трамваи, закрылись заводы и магазины. Рабочие, пришедшие к проходным, обнаружили их запертыми. Люди толпились в ожидании зарплаты, но её не выдавали, потому что Госбанк уже эвакуировался. Никто ничего не объяснял. Власть, которая ещё вчера казалась всесильной, просто исчезла.
«Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой»
Эвакуация, задуманная как организованный процесс, в одночасье превратилась в хаотичное бегство. По свидетельству охранника Сталина Алексея Рыбина, направляясь из Кунцева в Кремль, вождь сам стал свидетелем того, что началось в городе. «Сталин видел, как люди тащили мешки с мукой, вязанки колбасы, окорока, ящики с макаронами», — вспоминал Рыбин.
Шоссе Энтузиастов — единственная свободная магистраль — было забито повозками, машинами и пешеходами. Вокзалы оцепили войска. Через центральные площади Москвы гнали гурты скота. Над городом поднялся дым: в учреждениях жгли архивы. На всех подъездах сняли и уничтожили списки жильцов.
По городу прокатилась волна мародёрства. Громили магазины, склады, квартиры. В сводках НКВД фиксировались случаи, когда рабочие требовали выдачи спирта со складов. Слесарь мотоциклетного завода похитил со склада спирт и организовал коллективную пьянку, в ходе которой призывал уничтожать евреев. Город на несколько дней оказался во власти анархии, без работающей инфраструктуры, транспорта и снабжения.
Отчаяние в дневниках и воспоминаниях
Московская школьница Ирина Никонова записала в тот день в своём дневнике: «Что делать? Немцы не сегодня-завтра должны взять Москву. Ужасное настроение. Все едут, едут. Боже мой! Все плачут».
Писатель Константин Симонов спустя двадцать лет описал это состояние в романе «Живые и мёртвые»: «И когда кто-нибудь в его присутствии с ядом и горечью заговаривал о 16 октября, Синцов упорно молчал: ему было невыносимо вспоминать Москву этого дня, как бывает невыносимо видеть дорогое тебе лицо, искажённое страхом».
Художник-иллюстратор, оказавшийся в те дни в Москве, вспоминал, что «десятки тысяч людей, спасаясь от немцев, бросились на восток». В первых рядах оказались многие руководители, «бросившиеся спасаться вместе с имуществом».
Почему это случилось именно так
Парадокс 16 октября заключается в том, что непосредственной военной угрозы в тот день не было. Линия фронта проходила в ста — двухстах километрах от города. Немцы взяли Калугу и Боровск, пал Калинин, шли бои под Можайском. Но до улиц Москвы вермахт дойдёт только в конце ноября, и то лишь в предместьях.
Панику вызвал не противник, а собственное руководство. Сигнал к бегству дало постановление ГКО, которое должно было оставаться секретным, но мгновенно стало известно всем. Люди, привыкшие верить власти и бояться её, внезапно увидели, что власть боится сама. Исчез страх, а с ним и советская власть — так описывал это состояние журналист Леонид Млечин.
Исследователи отмечают, что темп наступления немцев на панику не влиял. В августе и ноябре вермахт продвигался с той же скоростью — 5–17 километров в день. Но ни в августе, ни в ноябре паники в Москве не было. Её спровоцировало именно то, что руководство страны показало пример бегства.
Как остановили панику
17 октября в городе стало спокойнее. 18 октября положение стабилизировалось безо всяких репрессивных мер, как бы само собой. Часть людей вернулась на заводы, заработали некоторые предприятия.
Но окончательно порядок навели только 20 октября, когда Государственный комитет обороны ввёл в Москве и прилегающих районах осадное положение. Согласно постановлению, всякое уличное движение запрещалось с 12 часов ночи до 5 утра. Нарушителей предписывалось расстреливать на месте. Комендантом города стал генерал-лейтенант Кузьма Синилов, который получил чрезвычайные полномочия.
Именно тогда появилось то самое обращение, которое вселило в людей уверенность: «Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, выдвинутых на подступы к Москве, поручается...». Спокойный, уверенный тон документа контрастировал с истерикой предыдущих дней. Москву обещали защищать до последнего.
Что осталось в сухом остатке
16 октября 1941 года вошло в историю как «чёрный день» Москвы. Это был день, когда власть, думая только о своём спасении, практически бросила столицу на произвол судьбы. Но это был и день, когда стало ясно: город не сдадут. Сталин, который мог уехать, остался. 20 октября осадное положение и жёсткие меры положили конец хаосу.
Тот день обнажил хрупкость любой власти, построенной на страхе. Стоило исчезнуть страху, как исчезла и власть. Но он же показал и другое: у людей, оставшихся в городе, была своя воля к сопротивлению, которую не могли сломить ни паника, ни бегство начальства. Москва выстояла не благодаря, а вопреки. И, быть может, именно поэтому 16 октября так и остался в памяти как самый ужасный день — день, когда стало страшно не от немцев, а от собственного государства.
