Через Афганистан за девять лет войны прошло, по официальным данным, более 620 тысяч советских военнослужащих. Подавляющее большинство из них — вчерашние школьники из русских, украинских, белорусских городов и сёл, для которых страна за Пянджем оказалась не просто другим государством, а другой цивилизацией. И едва ли не самым сильным культурным потрясением для «шурави» стали афганские женщины — точнее, всё, что было связано с их положением, обликом и ролью в этом обществе. Воспоминания ветеранов, собранные за десятилетия в мемуарной литературе и проектах устной истории, на удивление единодушны в том, что именно поражало советского солдата.
Женщина, которой не видно: шок первой встречи
Первое, с чем сталкивался каждый солдат, — это чадри (в советском обиходе её чаще называли паранджой): накидка, закрывающая женщину с головы до ног, с плотной сеткой на уровне глаз. Для юноши, выросшего в стране, где женщины работали инженерами, врачами и крановщицами, зрелище было ошеломляющим. В десятках воспоминаний повторяется одна и та же деталь: за месяцы, а то и годы службы солдат мог ни разу не увидеть лица взрослой афганской женщины.
Ветераны описывали фигуры в чадри одинаково — «движущиеся мешки», «привидения», «тени». Причём поражал не только сам обычай, но и его тотальность в сельской местности: женщина исчезала из публичного пространства полностью. На улицах кишлаков солдаты видели мужчин, стариков, детей — и почти никогда женщин. Востоковеды объясняют это нормами пуштунвалая — традиционного кодекса чести пуштунов, в котором женщина и её недоступность чужому взгляду напрямую связаны с честью мужчины и всего рода. Но солдату-срочнику из Рязани или Витебска эти этнографические тонкости были неизвестны — он видел лишь общество, где половина населения будто не существовала.
Два Афганистана: мини-юбки Кабула и чадри кишлака
Второе потрясение было противоположного свойства. Те, кто служил в Кабуле или бывал там, с изумлением обнаруживали совсем другой Афганистан. В столице начала 1980-х — и это подтверждается не только мемуарами, но и фотохроникой тех лет — можно было увидеть студенток университета и служащих учреждений в европейских платьях и юбках, с непокрытыми головами, учительниц и врачей, дикторш афганского телевидения.
Это было наследие городской модернизации, начавшейся ещё при короле Захир-шахе и резко форсированной после Апрельской революции 1978 года: власти НДПА провозгласили равноправие женщин, развернули кампанию ликвидации неграмотности, отменили калым, активно продвигали женщин в образование и госаппарат. Как отмечал крупнейший отечественный историк Афганистана Виктор Коргун, именно эти реформы — наряду с земельной — вызвали ожесточённое сопротивление традиционного общества: то, что в Кабуле выглядело эмансипацией, в кишлаке воспринималось как посягательство на устои.
Солдаты видели этот разлом собственными глазами. Контраст между кабульской студенткой в туфлях на каблуке и её ровесницей из провинции, с двенадцати лет носящей чадри, был наглядным уроком того, что «Афганистан» — это не одна страна, а несколько эпох, существующих одновременно. Многие ветераны признавались, что именно тогда впервые поняли, насколько тонким бывает слой современности.
Труд от зари до зари: кто в Афганистане работает
Третье устойчивое наблюдение «шурави» касалось труда. Советских солдат — выходцев в основном из рабочих и крестьянских семей, знавших цену физической работе, — поражало распределение обязанностей в афганской деревне. В воспоминаниях постоянно встречается одна и та же картина: женщины, согнувшись, работают в поле, несут тяжеленные вязанки хвороста и кувшины с водой, а мужчины сидят в чайхане за неспешной беседой.
Этнографы предостерегают от упрощений: мужской труд в афганском хозяйстве существовал — пахота, ирригация, торговля, отгонное скотоводство, — просто он был менее заметен постороннему взгляду. Но факт остаётся фактом: на женщине лежали дом, дети (а семьи с шестью-восемью детьми были нормой), значительная часть полевых работ, заготовка топлива и воды. Следствие этого солдаты тоже отмечали в один голос: афганские женщины рано старели. Тридцатилетняя мать многодетного семейства нередко выглядела на пятьдесят. Медицинская статистика той эпохи это объективно подтверждает: Афганистан 1980-х имел одни из худших в мире показателей материнской и младенческой смертности, а средняя продолжительность жизни едва превышала сорок лет.
Калым и ранние браки
Отдельным открытием для советских военнослужащих — особенно для офицеров и военных советников, ближе знакомых с бытом, — была брачная экономика. Невесту в Афганистане покупали в буквальном смысле: институт калыма, несмотря на формальный запрет революционных властей, продолжал действовать повсеместно. Выкуп составлял суммы, которые бедняк копил годами, — отсюда и браки, где жених оказывался вдвое-втрое старше невесты, и выдача замуж девочек-подростков.
Для советского человека, у которого «Домострой» ассоциировался с музейной стариной, это было путешествием на несколько веков назад. Показательно, что декрет революционного правительства № 7, запрещавший калым и устанавливавший минимальный брачный возраст, стал одним из самых ненавистных для традиционалистов — реформаторы, как констатируют историки, попытались за год сломать то, что складывалось тысячелетие, и получили взрыв.
Женщина на войне: неожиданный противник
Был и сюжет мрачный, о котором ветераны вспоминали неохотно. Война не делила афганское общество по половому признаку: женщины кишлаков, потерявшие мужей и сыновей, зачастую ненавидели «шурави» не меньше, а больше мужчин. В мемуарной литературе и материалах устной истории встречаются свидетельства о том, что женщины укрывали моджахедов, переносили под чадри оружие и боеприпасы — досмотреть женщину солдат не мог, это гарантированно провоцировало кровную вражду, и этим активно пользовались.
К подобным свидетельствам — особенно к самым жёстким рассказам о участии женщин в расправах — исследователи относятся осторожно: проверить их невозможно, а фольклоризация окопных историй — явление известное. Но сам факт, что женщина воспринималась солдатами как часть воюющего общества, а не как «мирное население» в привычном смысле, документирован надёжно. Это ломало ещё один стереотип: бесправная, закрытая, безмолвная — афганская женщина оказалась при этом отнюдь не пассивной.
Другая сторона: активистки, учительницы, ополченки
Справедливость требует показать и противоположный полюс, который тоже поражал советских людей — особенно гражданских специалистов и советников, работавших с афганскими структурами. В стране действовала Демократическая организация женщин Афганистана, десятки тысяч афганок учились на курсах ликбеза, шли работать учительницами и медсёстрами — и делали это с риском для жизни, потому что в глазах вооружённой оппозиции учительница, обучающая девочек, была законной целью. Существовали и женские отряды самообороны, охранявшие учреждения в городах.
Мужество этих женщин отмечали многие советские участники событий: выбор кабульской активистки был в каком-то смысле тяжелее солдатского — солдат через два года уезжал домой, ей же предстояло остаться. Дальнейшая история страны, увы, подтвердила обоснованность этих опасений.
Дистанция, которую нельзя было нарушать
Наконец, ещё одно обстоятельство, врезавшееся в память каждому «афганцу»: абсолютное табу на любой контакт с местными женщинами. Командование жёстко инструктировало личный состав: не заговаривать, не приближаться, не фотографировать, даже не смотреть пристально. И это была не перестраховка — по традиционным нормам посторонний мужчина, проявивший внимание к женщине, наносил смертельное оскорбление её семье. Инцидент такого рода мог поднять против гарнизона целый кишлак, лояльный ещё вчера.
В результате сложилась уникальная ситуация: сотни тысяч молодых мужчин провели годы в стране, женское население которой оставалось для них практически невидимым. Возможно, именно поэтому образ афганской женщины занял в солдатской памяти такое место: человека сильнее всего занимает то, что скрыто.
