Пугачёва привезли в Москву 4 ноября 1774 года в железной клетке. Два месяца допросов, два дня суда, четвертование на Болотной площади 10 января 1775-го — и после этого дело, которое должно было объяснить, как беглый донской казак поднял против империи пол-Поволжья и Урал, легло в Тайную экспедицию под замок на восемьдесят с лишним лет. Екатерина не просто наказала бунтовщика. Она распорядилась, что об этом бунте будет известно, а что — нет.
Следствие под личным контролем
Пугачёва допрашивали трижды. Сначала в Яицком городке, куда его привезли выдавшие его казаки: там его две недели расспрашивал капитан-поручик Савва Маврин, и эти показания — самые подробные из всех, включая рассказ Пугачёва о собственной жизни до самозванства. Затем в Симбирске — граф Пётр Панин и генерал Павел Потёмкин. И наконец в Москве, где следствие вели московский главнокомандующий князь Михаил Волконский и обер-секретарь Тайной экспедиции Степан Шешковский.
Императрица руководила московским следствием из Петербурга. Она посылала Волконскому вопросы, которые следовало задать, и получала протоколы. Два её требования известны документально. Первое — не пытать. Екатерина прямо запретила истязания, и Пугачёва действительно не пытали, что по меркам сыскной практики XVIII века было редкостью. Второе — не тянуть: она торопила Волконского закончить дело до Нового года.
Но главное в её переписке — то, что она хотела найти и что не хотела. Больше всего Екатерину интересовало, стоял ли за Пугачёвым кто-то ещё: иностранные державы, прежде всего Франция и Османская империя, с которой шла война, раскольники, недовольные дворяне. Вопрос о том, почему за самозванцем пошли сотни тысяч людей, в её инструкциях занимал куда меньше места.
Что следствие установило и чего не искало
Ответ Пугачёва на главный вопрос был однообразен: никто его не посылал. Он показал, что называться Петром III ему подсказали яицкие казаки, знавшие о нём как о беглом, и что все его «указы» и «Военная коллегия» — дело рук грамотных казаков и заводских писарей, потому что сам он читать не умел. Ни иностранных денег, ни дворянских заговорщиков следствие не нашло. Волконский доложил, что «заводчиков» не обнаружено, и императрица приняла это с облегчением: именно такой вывод она заранее считала правильным.
Овчинников, изучавший протоколы полвека, обратил внимание на другое. Следователи почти не задавали Пугачёву вопросов о причинах восстания как такового — о положении крестьян, о заводских работных людях, о том, что творилось на Яике перед бунтом. Показания на эту тему есть, но они попадали в протоколы попутно, когда Пугачёв рассказывал о себе. Следствие выясняло, кто виноват, а не что произошло. Это не заговор умолчания, а логика власти: бунт нужно было объяснить злой волей одного человека, и допросы строились под эту задачу.
Свидетельством этого стал и приговор. В нём Пугачёв — «изверг» и «злодей», действовавший «из собственной своей злобы». О том, что армия самозванца в разгар восстания доходила до десятков тысяч человек, а его манифесты о воле для крестьян переписывались по всей Волге, в приговоре ничего нет.
Казнь, которую смягчили тайком
Суд заседал в Кремле 30–31 декабря 1774 года. Пугачёва приводили в зал один раз, коротко. Приговор: четвертование. Утром 10 января на Болотной площади палач сначала отрубил Пугачёву голову и только потом — руки и ноги, тогда как по приговору полагалось наоборот. Присутствовавший Андрей Болотов записал в мемуарах, что народ это заметил и палача сочли ошибшимся.
Историки, начиная с Овчинникова, считают, что ошибки не было. Генерал-прокурор Вяземский, руководивший исполнением, действовал по негласному указанию Екатерины: приговор оставить устрашающим, а само мучение сократить. Прямого письменного приказа в деле нет, и это само по себе характерно: императрица, переписывавшаяся с Вольтером и Дидро, не могла позволить, чтобы Европа читала о четвертовании, но и не могла публично отменить приговор, вынесенный от её имени Сенатом. Выход нашли в молчании.
Приказ забыть.
Через два месяца после казни, 17 марта 1775 года, Екатерина подписала манифест, формально приуроченный к миру с Турцией. В нём про восстание сказано одной фразой: предать всё случившееся «вечному забвению и глубокому молчанию». Это не фигура речи, а программа.
Яицкое войско переименовали в Уральское, реку Яик — в Урал, Яицкий городок — в Уральск. Зимовейская станица на Дону, где родился Пугачёв, стала Потёмкинской, его дом сожгли. Семья — первая жена Софья с тремя детьми и «императрица» Устинья Кузнецова, семнадцатилетняя яицкая казачка, которую Пугачёв взял в жёны в 1774-м, — были отправлены в Кексгольмскую крепость. В приговоре о них сказано, что вины на них нет, что не мешало держать их взаперти десятилетиями. Они пережили и Екатерину, и Павла.
Само следственное дело осталось в Тайной экспедиции. Все бумаги пугачёвской «Военной коллегии», его манифесты и указы, показания сподвижников — Чики-Зарубина, Перфильева, Шигаева — легли туда же. Ни для публикации, ни для чтения они не предназначались.
Пушкин у закрытой двери
Первым, кто попытался открыть дело, был Пушкин. В 1833 году он получил разрешение работать в архивах для «Истории Пугачёва» и доступ к бумагам Военной коллегии, но сам следственный материал Тайной экспедиции ему не дали. Он писал книгу по военной переписке, по рассказам стариков в Оренбурге и Бердах и по печатным источникам, зная, что главное лежит в закрытом фонде. В примечаниях он прямо указывал, что следственное дело ему недоступно.
Николай I, читавший рукопись, переименовал её из «Истории Пугачёва» в «Историю Пугачёвского бунта» — на том основании, что у преступника не может быть истории. Формула Екатерины пережила её на полвека.
Публиковать протоколы начали только с 1860-х годов, кусками. Полный научный корпус показаний вышел в 1997 году — через 222 года после того, как Шешковский снял последний допрос.
Что скрывали на самом деле
В деле Пугачёва нет тайного заговора, разоблачённого и спрятанного. Скрыли другое — сам масштаб. Следствие, построенное на поиске подстрекателей, зафиксировало, что подстрекателей не было, и тем самым, не желая того, оставило свидетельство, которого власть боялась больше всего: восстание выросло из самого устройства страны. Овчинников заметил, что в протоколах яицкие казаки рассказывают о своих обидах на войсковых старшин и о расправах 1772 года подробнее, чем о Пугачёве. Заводские работные говорят о том же на свой лад.
Екатерина это понимала. Именно поэтому она хотела не гласного процесса, а быстрого; не пыток, о которых узнают, а тихой казни; не архива, а забвения. Пугачёв в её версии должен был остаться изувером-одиночкой, случайностью. Документы, которые она приказала запереть, рассказывали, что случайности не было. Их прочли, когда уже не оставалось ни империи Екатерины, ни Тайной экспедиции, ни самого крепостного права, о котором на московских допросах старались не спрашивать.
