Осенью 1944 года война Красной армии с вермахтом переросла в освободительный поход по Европе. Для миллионов советских солдат и офицеров, впервые в жизни покинувших родину, это стало не просто военной операцией, а настоящим потрясением основ. За руинами и пеплом они увидели иной мир — со странными обычаями, пугающей свободой нравов и уровнем быта, о котором в СССР можно было только мечтать. Их письма и дневники — уникальная хроника встречи двух цивилизаций.
Улицы, которые бурлили
Первое, что поразило оказавшегося в Бухаресте подполковника авиации Фёдора Смольникова, — это бурлящие улицы, разодетая публика, первоклассные рестораны, комфортные гостиницы. Для подавляющего большинства советских солдат и офицеров, попавших за границу впервые, всё было в диковинку. «Я никогда и во сне не видал тех мест, откуда пишу. Всё ново: и люди, и земля, и обычаи, и сам запах чужого края», — признавался из Польши гвардии старшина В. В. Сырцылин.
Однако удивление часто смешивалось с критикой. Военврач А. С. Шевелев назвал Румынию «блестящим мыльным пузырём» — помпезность снаружи и «бескультурье» внутри. Его, как и поэта-фронтовика Бориса Слуцкого, шокировали гигиенические привычки: отсутствие общественных бань, грязная вода в тазах для умывания, немытые парикмахерские кисточки.
«О таком и не мечтали»
Гораздо сильнее было потрясение от уровня жизни. Даже в глухой румынской провинции офицер-пехотинец А. З. Лебединцев отмечал бытовые удобства, несравнимые с советской глубинкой. Солдат поражало всё: деревянная мебель в крестьянских домах, черепичные крыши, кафель в деревенских туалетах, нумерованные деревья вдоль идеальных автобанов без телеграфных столбов.
Многих советских солдат поразил уровень жизни европейцев, который им показался заметно выше, чем в СССР. В первую очередь это касалось деревни: в домах деревянная мебель, плиты, отапливаемые угольными брикетами, разнообразие утвари, посуды, столовых приборов и кухонной одежды.
Многие предметы обихода были в СССР или неизвестны, или дефицитны. Фронтовики массово везли домой в качестве трофеев и подарков немецкое дамское бельё «разнообразнейших форм и цветов», зубную пасту с ароматами (в Союзе пользовались порошком или углём), солнцезащитные очки, увиденные на будапештских модницах. Обнаруженные в австрийском доме стеклянные банки для консервации с резиновыми прокладками вызывали у Лебединцева восторг: «Их можно использовать неограниченное количество раз! А у нас овощи продавались из бочек».
Особое восхищение вызывала Чехословакия, встретившая освободителей наиболее радушно. Бойцы отмечали идеальные улицы, черепичные коттеджи, развитые коммуникации, удобные сидячие вагоны и даже карандаши марки «Koh‑i‑Noor».
Немецкий порядок глазами победителей
Когда в 1945 году советские солдаты вошли в Германию, их шокировало увиденное. Красноармейцев, привыкших к лишениям, поразил уровень жизни. Чистые улицы, аккуратные черепичные дома, ухоженные сады и даже пронумерованные деревья вдоль дорог — всё говорило о порядке и достатке. «Всё чинно, всё с точностью до прутика» — примерно так отзывались наши солдаты, перешагнувшие границу Восточной Пруссии. Они ждали увидеть логово зверя, но перед ними предстала аккуратная страна с фарфоровыми слониками.
Внутри домов их ждал настоящий культурный шок. Качественная мебель, мягкие перины, кафель в ванных. Магазины ломились от товаров, невиданных в СССР. Однако это изобилие вызвало у многих не зависть, а брезгливость. Для привыкших к аскезе солдат все эти «фарфоровые слоники», кружевные салфетки и тюлевые занавески были символом мещанства, «сытой и пошлой» жизни. Люди, которые были сыты, когда на Родине стояли трупы, — это в голове у солдата не укладывалось.
Гигиенический парадокс
Неприятное впечатление производили на красноармейцев и некоторые гигиенические привычки европейцев. Борис Слуцкий с омерзением писал о том, что немцы умываются грязной водой из тазика, а в парикмахерских цирюльники мылят лица клиентов руками, тогда как советские мужчины всегда использовали для этого специальную кисточку. Также странным казалось отсутствие общественных бань — немцы мылись исключительно дома.
При этом немецкий офицер Эверт Готтфрид вспоминал, что решение острой гигиенической проблемы в боевых условиях он перенял именно у русских, собственноручно построив в 1941 году для солдат своего полка первую немецкую баню: «Мы очень быстро у русских выучились, как построить сауну или баню… Старались минимум раз в неделю, или когда возможность была, помыться».
Нравы иного мира
Нравы покорённой Европы стали для красноармейцев ещё более сильным ударом, чем быт. Вездесущие рестораны, женщины в чулках, публичные поцелуи рук — это был другой мир. В самых богатых немецких домах лежал сюрприз — по воспоминаниям, целые коллекции порнографических открыток. Для воспитанных в пуританском советском обществе людей это было настоящим шоком.
Поэт-фронтовик Борис Слуцкий писал о Констанце: «Внезапная, почти столкнутая в море, открывается Констанца. Она почти совпадает со средней мечтой о счастье и о "после войны". Рестораны. Ванные. Кровати с чистым бельём. Лавки с рептильными продавцами. И — женщины, нарядные городские женщины — девушки Европы — первая дань, взятая нами с побеждённых…»
Стереотипы рушатся
Корреспонденту А. П. Поповиченко в Австрии пришлось расстаться с заблуждением, что Западная Европа — эдакий промышленный монстр, напичканный дымящими трубами, где основное городское пространство занимают заводы и электростанции. В действительности он увидел «красивые, благоустроенные города, лес, подходящий к пригородам, обилие дичи и цветов».
Красноармейцы, прошедшие пепелища Сталинграда и разрушенный Минск, с удивлением рассматривали европейские города и деревни. Даже военные заводы на первый взгляд казались игрушечными. Но больше всего в память врезался порядок.
Для солдата, четыре года видевшего лишь смерть, разруху и бесконечные отступления, а затем и победные марши по сожжённой земле, Европа стала не просто географическим пространством. Она стала зеркалом, в котором отразилась пропасть между двумя мирами — миром войны, лишений и аскезы, в котором он жил, и миром сытости, порядка и странных, непонятных обычаев, который он пришёл освобождать. Это столкновение двух миров — аскетичного советского и устроенного европейского — породило удивление, отторжение и неожиданные уроки с обеих сторон.
