В декабре 1939 года в центре Москвы несколько дней ходил человек с лёгочной чумой. Он жил в гостинице «Националь», выступал на заседании коллегии Наркомздрава, брился у парикмахера и ездил по городу, пока его не уложила температура. Эпидемии не случилось. Умерли трое, и город не узнал ни об одном из них. Эта история пролежала под грифом почти полвека и до сих пор известна в основном медикам.
Саратовский микробиолог
Абрам Львович Берлин был одним из ведущих специалистов Саратовского института микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР, который все называли коротко: «Микроб». Институт занимался чумой с 1918 года, и работа там считалась опасной по умолчанию: в лабораториях хранили живые культуры, из Поволжья и Казахстана регулярно привозили материал из природных очагов. В конце 1930-х «Микроб» работал над живой противочумной вакциной, и Берлин был непосредственно связан с этими исследованиями.
Как именно он заразился, точно не установлено. Наиболее вероятная версия — лабораторный контакт с культурой при работе над вакциной. Инкубационный период лёгочной чумы короткий, от одного до трёх дней, и первые часы болезнь напоминает простуду: температура, разбитость, кашель. Берлин, видимо, принял её за недомогание и поехал в Москву, куда его вызвали с докладом на коллегию Наркомздрава СССР.
Несколько дней в центре столицы
Он поселился в «Национале», напротив Кремля. Выступил на коллегии перед руководством наркомата и ведущими эпидемиологами страны. Спустился в гостиничную парикмахерскую. Когда стало совсем плохо, вызвал врача, тот осмотрел его и направил в Новоекатерининскую больницу на Страстном бульваре, одну из старейших в городе. Диагноз на тот момент, насколько можно судить по сохранившимся свидетельствам, звучал как пневмония.
Лёгочная чума передаётся воздушно-капельным путём и без лечения убивает почти в ста процентах случаев за два-три дня. Антибиотиков в 1939 году не было. Каждый человек, с которым Берлин говорил вблизи, кашлял рядом или сидел в одном помещении, был под угрозой. Парикмахер, наклонявшийся к его лицу. Соседи по гостиничному коридору. Участники коллегии, которые слушали его доклад из первого ряда.
Врач, который понял
В Новоекатерининской больнице дежурил Симон Юльевич Горелик, терапевт, заведующий отделением. Он осмотрел больного, обратил внимание на характер кашля, на состояние лёгких, на стремительность ухудшения, и, узнав, откуда приехал пациент и чем занимается, поставил диагноз: чума. Это было клиническое решение, без лабораторного подтверждения, по одной картине и анамнезу. И оно оказалось верным.
Дальше Горелик сделал то, что в учебниках по эпидемиологии описывается как образец поведения врача при особо опасной инфекции. Он не вышел из палаты. Запер дверь, через окно или по телефону сообщил главному врачу о подозрении на чуму и потребовал объявить карантин, вызвать противочумную службу и оцепить больницу. Сам остался с Берлиным: он уже был в контакте и понимал, что выход в коридор грозит заразить персонал.
Берлин умер через несколько дней. Горелик заболел и умер вслед за ним. Третьей жертвой стал парикмахер «Националя». Больше в этой цепочке не умер никто.
Как искали контакты.
То, что произошло после звонка Горелика, в литературе описывают как редкий случай, когда карательный аппарат сработал на спасение. К делу подключили НКВД, и за считаные дни были установлены все, с кем Берлин мог контактировать в Москве: постояльцы и персонал гостиницы, участники коллегии Наркомздрава, врачи и санитары Новоекатерининской больницы, попутчики, случайные собеседники. Людей забирали с работы, из дома, из театров, без объяснений, и свозили в инфекционную больницу на Соколиной Горе, где для них организовали изоляцию.
В карантине оказались, по разным данным, от сотни до нескольких сотен человек, включая руководителей Наркомздрава, сидевших на коллегии. Никому из них не сказали, в чём дело. Люди провели в изоляции положенный срок, у них не развилось симптомов, и их выпустили, предупредив о молчании. Многие узнали, что сидели в чумном карантине, только спустя десятилетия, из публикаций.
Больницу на Страстном оцепили, провели дезинфекцию, персонал поместили под наблюдение. Гостиницу обработали. Все эти меры заняли считаные дни, и ни одна газета не напечатала ни строки.
Почему всё обошлось
Эпидемиологи, разбиравшие этот случай позже, сходятся в нескольких объяснениях. Первое и главное — диагноз Горелика. Если бы Берлина лечили от пневмонии ещё сутки-двое, он остался бы в общей палате, рядом с ним работали бы сёстры и соседи кашляли через проход. Цепочка пошла бы дальше.
Второе — поведение Берлина. Он был микробиологом, знал, с чем имеет дело, и, судя по всему, в последние часы перед госпитализацией сам ограничивал контакты, понимая или подозревая, что с ним. Это не отменяет парикмахера и коллегии, но сокращает круг.
Третье — специфика лёгочной чумы. При всей летальности она заразна в основном на развёрнутой стадии, когда больной кашляет интенсивно. В первые сутки, пока Берлин ездил по городу и выступал, он, по-видимому, выделял возбудителя слабее, чем в больнице. Это везение, а не заслуга.
И четвёртое — скорость, с которой сработали карантинные меры. В стране, где любое решение требовало согласований, здесь всё произошло за дни, без обсуждения, по вертикали. Та же машина, которая в 1939 году отправляла людей в лагеря, в этом единственном случае собрала контактных быстрее, чем могла бы сделать любая санитарная служба мира.
Молчание
О случае не писали ни тогда, ни после войны. Берлин и Горелик были похоронены без публичных упоминаний причины смерти. На Новоекатерининской больнице долго не было никакого знака. Первые публикации появились в конце 1980-х, когда стало возможным говорить о закрытых страницах медицины, и опирались они на воспоминания врачей, которые были рядом или сидели в том карантине.
Сегодня этот случай разбирают в курсах эпидемиологии как пример того, что значит один верный диагноз. Горелика вспоминают реже, чем он заслуживает: человек, который понял, что перед ним чума, и закрыл дверь с той стороны, где был сам.
Москва в декабре 1939 года ни о чём не узнала. В этом, возможно, и состоит главный итог: когда всё сделано правильно, никто не замечает, что что-то случилось.
