Суд над генералом Андреем Власовым и его соратниками по «Комитету освобождения народов России» в июле-августе 1946 года стал одним из самых коротких и одновременно самых громких процессов послевоенной советской юстиции. Всего два дня — 30 и 31 июля — потребовалось Военной коллегии Верховного суда СССР, чтобы решить судьбу двенадцати человек, которых обвиняли в измене Родине, шпионаже и диверсионной деятельности. Процесс шёл в закрытом режиме, без адвокатов и прессы, что до сих пор порождает споры о том, почему власть побоялась сделать его публичным. И одним из главных аргументов в пользу закрытых дверей было опасение, что подсудимые — и в первую очередь сам Власов — поведут себя не так, как сломленные люди на скамье подсудимых.
Закрытые двери как признание страха
Изначально руководство СССР планировало провести публичный процесс в Октябрьском зале Дома Союзов. Однако, как следует из рассекреченных документов, от этой идеи быстро отказались. Министр госбезопасности Виктор Абакумов и председатель Военной коллегии Василий Ульрих обратились к Сталину с просьбой «дело предателей заслушать в закрытом судебном заседании без участия сторон». Причина формулировалась предельно откровенно: существовало опасение, что подсудимые во время процесса начнут выкрикивать антисоветские идеи, которые «объективно совпадают с мнением значительной части советского народа».
Это была не просто перестраховка. Абакумов докладывал Сталину, что Власов и его пособники «ведут себя непокорно» и могут использовать суд как трибуну для пропаганды. Сам Сталин, по свидетельствам, колебался: он хотел публичного суда, но в итоге согласился с доводами чекистов. Так процесс, который должен был стать показательным уроком для всех потенциальных предателей, превратился в тайное разбирательство, о котором страна узнала лишь из сухой заметки в «Правде» уже после казни.
«Смалодушничал»: признание, которое ничего не объясняло
Когда 30 июля 1946 года в здании Военной коллегии началось заседание, Власов держался на удивление спокойно. Председательствующий Ульрих — тот самый генерал-полковник юстиции, который вёл процессы 1930-х годов, — задал ему прямой вопрос: «Подсудимый Власов, в чём конкретно признаёте себя виновным?».
Ответ Власова вошёл в историю. Он не стал произносить длинных речей, не пытался оправдываться высокими идейными соображениями, не ссылался на несогласие с политикой Сталина. Он сказал одно слово: «Смалодушничал».
Это признание прозвучало не только на первом допросе. Слово «смалодушничал» Власов повторил на суде несколько раз. Оно стало своего рода формулой его поведения на процессе: он не отрицал фактов, не строил защиту на отрицании очевидного, но и не давал тому, что совершил, никакого идеологического обоснования. Это было признание слабости, а не раскаяние в полном смысле слова.
Что Власов признал и что отрицал
Признав себя виновным в целом, Власов не согласился со всеми пунктами обвинения. Он признал, что в июле 1942 года в районе Любани «изменил Родине», перешёл на сторону врага, выдал военную и государственную тайну, клеветал на советское правительство и согласился возглавить формируемые немцами части РОА. Он также признал, что обсуждал с представителями германского МИДа вопросы расчленения Советского Союза.
Однако один пункт он категорически отрицал. Речь шла о подписании смертных приговоров арестованным, обвинённым в работе против РОА и немцев. Власов признал, что под его руководством находились контрразведка и суд РОА, которые осуществляли репрессии против антифашистов, но настаивал: лично он смертные приговоры не подписывал. Позже этот пункт обвинения подтвердили его сообщники — что делает эту деталь ещё более показательной. Власов пытался снять с себя личную ответственность за наиболее кровавые эпизоды деятельности РОА, хотя и признавал общую вину за создание самой структуры.
Последнее слово: «Ожидаю жесточайшую кару»
Когда 31 июля подсудимым предоставили последнее слово, Власов произнёс короткую, но тщательно выверенную речь. «Содеянные мной преступления велики, и ожидаю за них суровую кару, — сказал он. — Первое грехопадение — сдача в плен. Но я не только полностью раскаялся, правда, поздно, но на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку. Ожидаю жесточайшую кару».
В этих словах нет ни вызова, ни попытки оправдаться. Власов назвал своё предательство «грехопадением» — словом с отчётливым религиозным подтекстом, которое предполагало не политическую, а моральную оценку. Он говорил о раскаянии, но тут же добавлял: «правда, поздно». Он обещал «выявить всю шайку» — и действительно, на следствии дал подробные показания о структуре КОНР и РОА, о своих контактах с Гиммлером и Геббельсом.
Исследователи, изучавшие стенограммы, обратили внимание на одну деталь: на суде Власов хотел взять всю ответственность на себя. Вероятнее всего, он рассчитывал смягчить приговоры для своих подчинённых. Это не было благородством в прямом смысле — скорее попыткой сохранить остатки контроля над ситуацией, которая давно вышла из-под его контроля.
Как вели себя другие подсудимые
Власов был не единственным, кто давал показания. Его соратники — Жиленков, Малышкин, Трухин, Буняченко и другие — также выступали на процессе. Некоторые из них держались менее сдержанно. По свидетельствам, некоторые подсудимые пытались оспаривать отдельные пункты обвинения, ссылались на приказы, на незнание, на обстоятельства. Но общая картина была удручающей: двенадцать бывших советских офицеров, людей, получивших образование и карьеру в Красной Армии, стояли перед судом за то, что пошли против своей страны.
Власов на их фоне выделялся именно своим немногословием. Он не пытался переложить вину на других, не искал оправданий, не разыгрывал из себя жертву обстоятельств. Он сказал ровно столько, сколько требовалось для признания вины, — и не больше.
Что это говорит о Власове
Поведение Власова на суде плохо согласуется с двумя распространёнными образами. Это не образ убеждённого борца с «тоталитарным режимом», который до конца стоит на своих убеждениях. Но это и не образ сломленного, растоптанного человека, который не может связать двух слов. Власов держался достойно — настолько, насколько это было возможно в его положении. Он признал вину, но не унижался. Он говорил о раскаянии, но не просил пощады. Он назвал своё предательство «малодушием», не пытаясь придать ему высокий смысл.
Это, пожалуй, самое точное слово, которое он мог подобрать. Власов не был идейным противником советской власти — по крайней мере, до плена. Он был карьерным военным, который в момент слабости выбрал не смерть и не борьбу, а сделку с врагом. И на суде он это признал — пусть и с опозданием на четыре года.
Приговор и его исполнение
1 августа 1946 года Военная коллегия Верховного суда СССР огласила приговор: все двенадцать подсудимых — Власов, Жиленков, Малышкин, Трухин, Закутный, Благовещенский, Меандров, Мальцев, Буняченко, Зверев, Корбуков и Шатов — были приговорены к смертной казни через повешение. Приговор был приведён в исполнение в тот же день в Бутырской тюрьме. Останки казнённых кремировали и захоронили в безымянном рву Донского монастыря.
Через два дня, 2 августа, ТАСС опубликовало краткое сообщение о процессе и казни. Страна узнала о том, что генерал Власов и его соратники понесли заслуженную кару. Никаких подробностей, никаких стенограмм, никаких объяснений — только сухой факт.
Что осталось в памяти
Поведение Власова на суде — это финальный аккорд его биографии, и аккорд этот звучит странно. Человек, который четыре года сотрудничал с нацистами, который призывал советских солдат сдаваться в плен, который возглавил «Русскую освободительную армию», на скамье подсудимых не произнёс ни одной громкой фразы. Он не оправдывался, не обвинял, не пытался переписать историю. Он просто сказал: «Смалодушничал».
Возможно, в этом и было его последнее — и самое честное — признание. Не раскаяние перед советской властью, которую он предал. Не покаяние перед народом, который он бросил. А признание собственной слабости — того самого малодушия, которое в конечном счёте и привело его на скамью подсудимых. И это, пожалуй, самое точное, что можно сказать о человеке, чья жизнь стала символом предательства: в конце он не нашёл в себе сил даже на то, чтобы объяснить, почему предал.
