Голубая кровь»: почему русские крестьяне панически боялись мыться мылом вплоть до конца XIX века
Русский крестьянин мыла не боялся в том смысле, в каком боятся лешего или холеры. Но он действительно веками обходился без него, относился к покупному мылу с глубоким недоверием, а порой и с брезгливостью — и на то были причины экономические, религиозные и мифологические разом.
Страна, которая мылась без мыла
Первое, что нужно понять: русская деревня была страной чистоплотной — и это не патриотическая риторика, а наблюдение, которое оставили едва ли не все иностранные путешественники от Адама Олеария до маркиза де Кюстина. Еженедельная баня по субботам была нормой, немыслимой для большинства крестьян Западной Европы той же эпохи. Другое дело — чем именно мылись.
Главным моющим средством деревни на протяжении столетий был щёлок — настой древесной золы на воде. Берёзовая или осиновая зола заливалась кипятком, отстаивалась, и полученная едкая жидкость прекрасно растворяла жир и грязь. Владимир Даль в своём словаре фиксирует щёлок как совершенно обыденное понятие: им мылись, им стирали, им парили кадки. К щёлоку добавлялся целый арсенал подручных средств: мыльный корень (мыльнянка лекарственная, которую так и звали — «собачье мыло»), кислое молоко и сыворотка для мытья волос, яичный желток, речная глина, овсяная мука.
Иными словами, вопрос гигиены в деревне решался — но решался автономно, без участия рынка. И это ключевой момент всей истории.
Товар не для всех
Мыловарение на Руси известно как минимум с XV века, а к XVIII столетию оно стало заметным промыслом. Город Шуя настолько славился своим мылом, что в 1781 году получил кусок мыла на герб — редчайший случай в российской геральдике. Казанские, московские, валдайские мыловары работали на широкий рынок.
Но вот вопрос — на какой именно рынок? Мыло варили из животного сала и поташа, а поташ — выщелоченная и пережжённая зола — был стратегическим экспортным товаром: ещё при Алексее Михайловиче поташное дело находилось под контролем казны, поташ уходил за границу бочками и стоил серьёзных денег. Сало тоже было продуктом далеко не копеечным. В результате готовое мыло оказывалось для крестьянской семьи покупкой того же порядка, что сапоги или самовар, — вещью, без которой можно обойтись, если под рукой бесплатная зола из собственной печи.
Экономика здесь первична, и об этом стоит сказать прямо: крестьянин не столько «боялся» мыла, сколько не видел смысла платить за то, что и так есть в каждой избе. Массовым продуктом мыло стало лишь во второй половине XIX века, когда фабричное производство — прежде всего заводы Брокара и Ралле — обрушило цены. Знаменитое брокаровское «Народное мыло» за копейку было сознательной коммерческой атакой именно на деревенский рынок, и атака эта удалась далеко не сразу.
«Из чего оно варено?»
А вот дальше начинается территория, где экономика переплетается с верованиями — и где заголовок нашей статьи обретает почву.
Материалы этнографического бюро князя Тенишева, собиравшиеся по всей крестьянской России в 1890-х годах и изданные в многотомнике «Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы», рисуют картину глубокого недоверия деревни к покупным, «фабричным» вещам вообще. Всё, что произведено неизвестно кем и неизвестно из чего, вызывало подозрение. Мыло попадало под этот подозрительный взгляд в первую очередь — потому что все знали: варят его из сала. А из какого сала? Крестьянин, резавший скотину своими руками, точно знал происхождение каждого куска в своём доме. Городской товар такой прозрачности не имел, и по деревням ходили упорные слухи о том, что мыловары не брезгуют падалью и салом «нечистых» животных — прежде всего собачьим.
Для старообрядческих общин — а это миллионы человек, целые уезды на Севере, в Поволжье, в Сибири — вопрос стоял ещё жёстче. Строгое отношение к «мирскому», к вещам, побывавшим в чужих и, возможно, нечестивых руках, распространялось на посуду, еду и, разумеется, на предметы, соприкасающиеся с телом. Мыло сомнительного происхождения в этой системе координат было не просто лишней тратой — оно оскверняло.
Наконец, свою роль играла и мифология самой бани. Сергей Максимов в классическом труде «Нечистая, неведомая и крестная сила» (1903) подробно описывает баню как пространство пограничное, «нечистое» в сакральном смысле: там обитает банник, там нельзя креститься, туда не носят икон. Мытьё было ритуалом со своими строгими правилами, отработанными поколениями, — и новый, чужой, городской предмет вписывался в этот ритуал с трудом.
При чём здесь «голубая кровь»
Теперь о заголовке. Выражение «голубая кровь» пришло из Испании: аристократы, не работавшие под солнцем, гордились бледной кожей, сквозь которую просвечивали синеватые вены, — в отличие от смуглых простолюдинов. В России сословная граница проходила по тому же телесному рубежу, и мыло оказалось одним из её маркеров.
Душистое туалетное мыло — французское, а позже брокаровское и раллевское — было атрибутом барского быта. Белые, мягкие, пахнущие руки — признак человека, который не пашет. Деревня прекрасно считывала этот код. «Барское» мыло с его ароматами воспринималось не просто как роскошь, а как вещь чужого сословия, почти чужой породы — тех самых людей с «голубой кровью». Пахнуть, как барыня, для крестьянки было так же странно, как надеть шляпку вместо платка: не по чину, смешно, а по строгим деревенским понятиям — и вовсе зазорно. Историк Михаил Забылин ещё в 1880 году в своде «Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» отмечал, насколько консервативна деревня во всём, что касается телесных практик: здесь новизна приживалась медленнее, чем где бы то ни было.
Как мыло победило
Перелом наступил именно тогда, когда ему и положено было наступить по законам рынка и социальной истории, — в последней трети XIX века. Сработало сразу несколько факторов.
Во-первых, цена: копеечное фабричное мыло перестало быть роскошью. Во-вторых, отходничество: миллионы крестьян, уходивших на заработки в города, возвращались в деревню с городскими привычками — и с куском мыла в котомке. В-третьих, армия: солдат, отслуживший срок, приносил домой казённые представления о гигиене. Наконец, земская медицина и школа вели прямую, настойчивую пропаганду мытья с мылом — особенно после холерных эпидемий, когда связь грязных рук и болезни перестала быть отвлечённой теорией.
Исследователи русской деревни, в частности Марина Громыко в работах о мире русского крестьянства, подчёркивают: деревенский консерватизм никогда не был слепым. Крестьянин отвергал новшество, пока не видел в нём практического смысла, — и принимал, когда смысл становился очевиден. С мылом произошло именно это. К началу XX века оно прочно вошло в деревенский обиход, а щёлок доживал свой век на положении «бабушкиного» средства — кстати, вполне заслуженно: мягкость зольного настоя для волос иные ценят и сегодня.
