До прихода славян междуречье Волги и Оки не пустовало. Летопись называет его хозяев поимённо: меря сидела у Ростовского и Плещеева озёр, мурома — на нижней Оке вокруг города, который унаследовал её имя, голядь — на Протве, к юго-западу от будущей Москвы. Это были разные народы с разными языками. Меря и мурома говорили на наречиях финно-угорской семьи, родственных марийскому и мордовским, голядь — на балтском языке, близком к прусскому и литовскому. К XIII веку все трое исчезают из письменных источников так, будто их не было. Меря последний раз упоминается под 907 годом среди участников похода Олега на Царьград, мурома — в конце XI века, голядь — под 1147 годом, когда Святослав Ольгович по поручению Юрия Долгорукого «взя люди голядь» в верховьях Протвы.
Куда они делись — вопрос, на который историки отвечали по-разному: истребили, вытеснили, ассимилировали. Генетика впервые дала возможность проверить эти ответы не по летописям, а по костям.
Что оставили лингвисты
Прежде чем появились генетики, исчезнувшие народы искали по словам. Владимир Топоров и Олег Трубачёв в начале 1960-х показали, что гидронимия Верхнего Поднепровья и Подмосковья густо усеяна балтскими названиями: Протва, Лама, Нара, Руза, Истра — всё это объяснимо из балтских корней и необъяснимо из славянских. Так голядь получила территорию, намного большую, чем маленький клочок Протвы в летописи. Орест Ткаченко в 1985 году собрал всё, что можно реконструировать о мерянском языке, из северорусских диалектов и топонимов — получилась небольшая книга, но язык в ней узнаётся как финно-угорский. Александр Матвеев за десятилетия работы над топонимией Русского Севера очертил границы мерянской и соседних субстратных зон.
Эти работы доказали главное: народы не ушли, а растворились. Если бы их истребили или прогнали, названия рек сменились бы вместе с населением. Названия остались — значит, остались люди, которые их помнили и передали новым соседям. Но лингвистика не умеет измерять, сколько именно людей осталось. Это умеет только ДНК.
Современные русские как архив
Первый подход к задаче — изучить живых потомков. Коллектив под руководством Елены и Олега Балановских в 2000-х годах обследовал русские популяции от Архангельска до Курска и выпустил сводку «Русский генофонд на Русской равнине». Картина получилась чёткой: русские Севера генетически заметно отличаются от русских Юга, и отличие это — финно-угорский след. Мужская гаплогруппа N1a1, типичная для финнов, карел, коми, у архангельских русских достигает примерно 40 процентов, у центральных — 10–15, у южных — единиц. Аутосомные данные показывают то же: чем севернее, тем больше «уральского» компонента, который у белорусов и украинцев почти отсутствует.
Международная сводка 2015 года под руководством Алены Кушняревич в PLoS ONE подтвердила это на балто-славянском материале: русские центра и севера стоят особняком от остальных славян ровно за счёт примеси, родственной современным финно-угорским народам Поволжья и Севера. Иными словами, меря никуда не делась — она стала частью русских Ростова, Ярославля, Костромы. Но этот метод имеет потолок: по современным геномам нельзя сказать, когда и как произошло смешение, кто кого поглотил и быстро ли.
Суздальское Ополье: первые геномы с места событий
Прорыв случился, когда к делу подключилась древняя ДНК. В январе 2023 года в Current Biology вышла работа финско-российской группы — Санни Пелтола, Антти Саянтила и их коллеги вместе с Институтом археологии РАН, в первую очередь с экспедицией Николая Макарова, который копает Суздальское Ополье с начала 2000-х. Генетики прочли около тридцати геномов из могильников X–XIII веков, в том числе из Шекшова и Гнездилова под Суздалем — то есть с самой сердцевины той земли, которую летопись отдаёт мере.
Результат оказался точнее любой реконструкции. У ранних погребённых, X–XI веков, значительную долю составлял компонент, ближе всего стоящий к современным народам Поволжья — марийцам, удмуртам, мордве. Рядом с ними лежали люди с типично восточноевропейским, «славянским» профилем и носители смешанного происхождения. У нескольких индивидов нашёлся заметный скандинавский компонент — дружинные элементы ранней Руси оставили след не только в оружии, но и в ДНК. К XII–XIII векам доля финно-угорского наследия в выборке снижается, славянская основа становится преобладающей, но полностью местный компонент не исчезает.
Авторы сделали аккуратный вывод: смена языка в Ополье шла параллельно смешению населения, а не через замену одного населения другим. Меря не вымерла и не ушла — она в течение двух-трёх веков растворилась в пришедших славянах, передав им часть генов и, судя по топонимам, часть словаря. Современные жители Суздальщины несут меньше «поволжского» компонента, чем их предшественники XI века, но больше, чем русские Смоленска или Брянска. Это и есть генетический портрет исчезнувшего народа: не ноль, а остаток.
Мурома: кости есть, геномов пока мало
С муромой ситуация архивно богаче, а генетически беднее. Подболотьевский могильник под Муромом Василий Городцов раскопал ещё в 1910 году, в 2012–2015 годах Институт археологии РАН под руководством Ольги Зеленцовой вернулся туда и исследовал ещё несколько сотен погребений. Мурома оставила после себя один из самых выразительных женских уборов средневековой Европы — головные жгуты из конского волоса с бронзовыми спиралями, массивные гривны, шумящие подвески. Антропологи давно отмечают у муромы сочетание европеоидных и слабо выраженных уралоидных черт, то есть ту же картину смешения, что у мери.
Палеогенетических данных по муроме опубликовано пока немного, и широкой сводки сравнимого с Ополье масштаба на сегодня нет. Это не беда учёных, а особенность материала: сохранность ДНК в песчаных почвах Поочья хуже, чем в суглинках Суздальщины. Но направление понятно: Подболотьевский материал стоит в очереди, и когда очередь дойдёт, вопрос «кто такие муромляне» получит тот же тип ответа, что уже получили мерянские могильники.
Голядь: самый трудный случай
Голядь — особый случай во всех смыслах. Она была островком балтов далеко к востоку от основного балтского массива, и уже Птолемей во II веке знал галиндов где-то в Прибалтике. Как часть этого народа оказалась на Протве, спорят до сих пор: то ли это древнее население, оставшееся здесь со времён, когда балтская речь звучала по всему Верхнему Поднепровью, то ли переселенцы, пришедшие с запада в середине первого тысячелетия. Археологи связывают голядь с мощинской культурой IV–VII веков на Верхней Оке, но связь эта — гипотеза.
Генетически голядь пока почти неуловима. Надёжно атрибутированных ей древних геномов не опубликовано, а по современным русским отделить балтский след от славянского крайне сложно: литовцы, латыши и восточные славяне генетически близки, у всех преобладает одна и та же гаплогруппа R1a, и там, где с финно-уграми работает контраст, здесь работать нечему. Балтский компонент в русских Подмосковья, Смоленщины и Калужской земли, несомненно, присутствует — но выделить в нём именно «протвинскую» голядь, а не общий балто-славянский фон, современная методика не позволяет. Здесь слово остаётся за лингвистами и археологами, пока не найдётся могильник, где сохранность кости позволит прочесть геном.
