Война — это всегда ожесточение. Великая Отечественная, где на кону стояло само существование страны, ожесточила людей до предела. Ненависть к врагу была тотальной, её целенаправленно разжигала пропаганда, и она нашла своё страшное отражение в лозунге «Убей немца». Казалось бы, какое может быть уважение к пленному врагу, который пришёл на твою землю с огнём и мечом?
И всё же история сохранила множество свидетельств, что даже в этом аду солдаты Красной армии умели отличать солдата от палача. Они не видели врага в безоружном человеке, а порой их поступки шокировали самих немцев, привыкших к совсем иному обращению. Вопреки всему, красноармейцы относились с уважением к определённым категориям пленных. Каким же именно?
«Бросивший оружие — уже не враг»
В самом начале войны, когда пленных немцев было ещё немного, отношение к ним было скорее любопытным, нежели враждебным. Ветераны вспоминали, что советские солдаты делились с пленными махоркой и едой. Это отношение было основано и на природном добродушии, и на идеологической установке, что Красная Армия воюет «с германскими империалистами и фашистами, а не с немецкими пролетариями в военной форме».
Но эта первоначальная ровность быстро сошла на нет. По мере того как наши бойцы входили в оставленные врагом деревни и видели своими глазами, что немцы творят с мирным населением, в них просыпалось желание мстить. Жестокость нарастала, доходило даже до самосудов над пленными.
И всё же, несмотря на это, уважение к определённой категории пленных сохранялось. К неписанным правилам всех войн относится почтение к храброму, достойному противнику. Именно так относились к обычным солдатам вермахта — не к эсэсовцам, не к карателям, не к предателям из числа власовцев или бандеровцев. Солдат, который просто выполнял приказ и не был замечен в зверствах над мирными, а главное — который храбро сражался, даже оказавшись в плену, вызывал уважение.
Более того, по воспоминаниям самих немецких военнопленных, с ними гораздо лучше обращались красноармейцы из боевых, особенно гвардейских, частей. Менее приятные воспоминания у них оставались о тыловиках и сотрудниках НКВД. И в этом есть глубокая логика: человек, постоянно рискующий жизнью, теряющий товарищей, с большим уважением относится к своему противнику, ибо знает цену воинскому ремеслу.
Раненый перестаёт быть врагом
Особенно ярко это проявилось в полевых госпиталях. Бывшая санитарка Клавдия Горынина, прошедшая Сталинград и Курскую дугу, вспоминала, как в одном из боёв вытащила с передовой двоих тяжелораненых — советского солдата и немца. На вопрос, почему она не разделяла их, Клавдия отвечала просто: «Раненый перестает быть врагом: с этого момента он пациент».
И она была не одна. Военврач Вера Хорева, у которой на войне погибли два брата, вспоминала, как в её палате вместе с нашим обожжённым танкистом лежал тяжело раненный немец. На вопрос о самочувствии танкист ответил: «Я-то ничего, а этот плох». «Так он фашист», — заметила Хорева. «Нет, мне нормально, а вот ему плохо», — повторил раненый.
Хореву спрашивали: как делать перевязки эсэсовцам — абы как или нормально? Она приказывала: как и всем раненым. Некоторые эсэсовцы, не поверив в такое отношение со стороны врагов, даже пытались бежать из госпиталя. Их ловили, обрезали бинты и возвращали обратно.
Всё это не было каким-то исключением. Это было правилом, которое диктовала не идеология, а элементарная человечность. Раненый враг переставал быть врагом — он становился просто страдающим человеком.
Массовая сдача в плен: уважение к неизбежному
Особая категория пленных, вызывавшая уважение — это солдаты вермахта, которые бросали оружие и поднимали руки вверх целыми соединениями. В этом был свой парадокс. С одной стороны, массовая сдача в плен — это капитуляция, которую в воинской среде редко уважают. С другой — в ней было признание безнадёжности сопротивления, что могло сохранить тысячи жизней. И красноармейцы, видевшие, что огромная вражеская армия складывает оружие, воспринимали это как должное.
В плену, в лагерях, немцы сталкивались с поразительной двойственностью русского характера. Одна из военнопленных, М. Гертнер, писала: «Кто их может понять, этих русских? Одних они расстреливают и могут даже над этим презрительно смеяться, другим они дают вволю супу и делятся с ними даже своей собственной дневной порцией хлеба». Эта полярность, неподдающаяся рациональному анализу, заставляла многих пленных просто уважать советский народ.
Большинство немцев, побывавших в советском плену, вспоминают русских людей исключительно с положительной стороны — как тех, кто делился с ними последним куском, переживал вместе с ними все тяготы. Они оправданно возлагали трудности на тяжёлую ситуацию в стране, а не на жестокость конвоиров.
Где проходила черта
Разумеется, уважение не было всеобъемлющим. Черта проходила там, где заканчивался солдат и начинался палач. К эсэсовцам, карателям, полицаям и власовцам отношение было иным. Их не считали достойными противниками.
К концу войны, когда Красная Армия вступила на территорию Германии, образ врага снова стал двойственным. Он разделился на вооружённых и безоружных. К первым по-прежнему применялась беспощадность, ко вторым — совершенно другое обращение.
Честь по чести
На войне, как нигде, проверяется человеческая суть. И то, что красноармейцы, прошедшие через нечеловеческие страдания, видевшие зверства оккупантов, сумели сохранить в себе способность уважать достойного врага, — это, пожалуй, одно из самых сильных свидетельств их духовной стойкости. Они воевали не с немецким народом, а с фашизмом. И когда оружие было сложено, а солдат оказывался беззащитным, они видели в нём прежде всего человека. В этом и заключалась та самая загадка русской души, которую так и не смогли разгадать их противники.
