Ворошилов и Будённый
Жуков возлагал на Климента Ворошилова значительную долю вины за трагическое начало войны. Он подчёркивал его «вопиющую некомпетентность», вспоминая, как тот мог месяц не рассматривать жизненно важный план производства боеприпасов, представленный Генштабом в 1941 году .
Не выше было его мнение и о Семёне Будённом. Жуков приводит красноречивый эпизод октября 1941 года, когда Сталин яростно критиковал командующих за разгром под Вязьмой, но о Будённом, командовавшем Резервным фронтом, «ни словом не упомянул. Видимо, считал, что с этого человека уже невозможно спросить» . Эта уничижительная характеристика была дана Будённому лично Жуковым.
Мехлис и Кулик
Говоря о неудаче, постигшей войска Крымского фронта в мае 1942 года, Жуков назвал виновными в ней, помимо Сталина, прежде всего представителей Ставки Льва Мехлиса и маршала Григория Кулика. «Последний вообще не способен был разумно руководить чем-либо» . Здесь Жуков не расходился с официальной линией — Кулик действительно был разжалован из маршалов в генерал-майоры, а в 1950 году расстрелян. Мехлис после крымского провала потерял доверие Сталина и больше не получал высоких назначений .
Павлов, Козлов и Трибуц
Досталось от Жукова и нескольким другим военачальникам. Так, он не преминул отметить бездарность командующего Западным фронтом в лето 1941 года Дмитрия Павлова. Его фронт в первую неделю войны был окружён и разгромлен немцами у Минска. Павлов вместе с несколькими коллегами был предан суду военного трибунала и расстрелян через месяц после начала войны. О нём Жуков говорил, относя свою реплику к разговору со Сталиным в октябре 1941 года: «Было заранее хорошо известно, что из себя представляет Павлов, что у него потолок командира дивизии» .
Командующего Крымским фронтом во время поражения под Керчью в мае 1942 года генерала Дмитрия Козлова Жуков называл «слабым, безвольным» .
«Досталось» от Жукова и вице-адмиралу Владимиру Трибуцу, командующему Балтийским флотом. Маршал упрекал его чуть ли не в трусости и малодушии. «Прилетев в Ленинград в начале сентября 1941 года, я сразу попал на заседание военного совета, — рассказал он Симонову. — Моряки обсуждали вопрос: в каком порядке им рвать корабли, чтобы они не достались немцам… Они, видите ли, обсуждали вопрос о минировании кораблей, а на них, на этих кораблях, было сорок боекомплектов. Я сказал им: “Как вообще можно минировать корабли? Да, возможно, они погибнут. Но если так, то они должны погибнуть только в бою, стреляя”» . Именно личное вмешательство Жукова спасло Балтийский флот от позорной участи, уже уготовленной ему его командующим.
Особый случай: Ерёменко
Отдельного упоминания заслуживают отношения Жукова с маршалом Андреем Ерёменко. В мемуарах Жуков писал, что ещё до войны с Германией «Ерёменко в войсках не любили за глупость и чванство» .
Ерёменко платил Жукову взаимностью. В своём полевом дневнике, опубликованном в 1994 году, он называл Жукова «узурпатором и грубияном» и утверждал: «Это человек страшный и недалёкий. Высшей марки карьерист…» . По мнению Ерёменко, побеждал Жуков якобы благодаря пятикратному численному перевесу над немцами.
Причина личной обиды Ерёменко, по мнению историков, связана со Сталинградской битвой. После прихода к власти Хрущёва появилась версия, что идея победного контрудара принадлежала Военному совету фронта, а именно Ерёменко и Хрущёву, а Жуков якобы присвоил себе их заслуги . Ясность внёс маршал Василевский, который писал, что для планирования такой масштабной стратегической операции необходимы были материально-технические расчёты, а сделать это могла только Ставка .
Заключение
Жуков был человеком жёстким, порой до жестокости, и не делал исключений даже для маршалов и прославленных героев Гражданской войны. Его оценки коллег — это не дипломатические формулировки, а прямота солдата, привыкшего называть вещи своими именами. Интересно, что при всей своей резкости в адрес многих военачальников, в своих мемуарах Жуков был крайне сдержан и не оставил развёрнутых негативных характеристик сослуживцев — цензура не пропустила бы подобного. Эти оценки сохранились лишь в дневниках и записях бесед, в частности, с Константином Симоновым, благодаря чему мы можем увидеть живого, несдержанного и неудобного Жукова — человека, который не прощал ошибок никому, даже равным по званию.
