В писцовых книгах и грамотах Московской Руси XVI века встречаются люди с именами, от которых у современного читателя брови ползут вверх: крестьянин Нелюб, посадский человек Износок, дьяк Третьяк, помещик Неустрой, а то и вовсе — подьячий Дурак. Ошибка писца? Прозвище? Ничего подобного. Это полноценные имена, которые родители давали детям сознательно — и с вполне определённой целью. За странной традицией стоит целая система представлений о мире, где имя было не этикеткой, а оберегом, а иногда — приманкой для злых сил, которую следовало сделать как можно менее аппетитной.
Два имени одного человека
Начнём с главного: после крещения Руси в 988 году русский человек на протяжении столетий жил с двумя именами. Одно — крестильное, полученное при таинстве по святцам: Иван, Василий, Фёдор, Мария. Другое — мирское, домашнее, которым его звали в семье и в быту. Эта двуимённость зафиксирована в источниках с самого начала русской письменной истории и держалась удивительно долго — фактически до конца XVII века, когда церковь и государство окончательно вытеснили мирские имена из официального обихода.
Классический пример — сами Рюриковичи. Креститель Руси Владимир Святославич в крещении был Василием, Ярослав Мудрый — Георгием, Всеволод Большое Гнездо — Дмитрием. Княжеское имя, под которым правитель вошёл в летописи, было именем династическим, родовым, а крестильное часто оставалось в тени. Историк и филолог Борис Успенский, детально исследовавший ономастику Рюриковичей, показал: выбор имён у князей подчинялся строгим родовым правилам, и христианское имя веками сосуществовало с языческим по происхождению княжеским, не вытесняя его.
То, что позволяли себе князья, тем более практиковал простой люд. Дореволюционный исследователь Николай Тупиков, составивший фундаментальный «Словарь древнерусских личных собственных имён» (1903), собрал по грамотам и актам тысячи мирских имён — и убедительно показал, что это были именно имена, а не клички: ими подписывали документы, их вносили в официальные бумаги, по ним человека знала вся округа.
Зачем ребёнку плохое имя
Теперь — к самому интересному. Значительная часть мирских имён была не просто нецерковной, а нарочито неблагозвучной, уничижительной, «плохой». Некрас и Некраса. Нелюб. Ненаш. Нехорошей. Захудалый Износок. Болван. Дурак. Опухлой. Гнилой. Гость из писцовой книги по имени Навоз — не анекдот, а документально зафиксированный факт русской ономастики.
Логика этой традиции восходит к архаическим представлениям об имени как о части самого человека. Этнограф Дмитрий Зеленин, посвятивший охранительным именам специальную работу («Обычай „добровольного" запрета и его происхождение»; тема развита в его классических трудах по восточнославянской этнографии), и позднейшие исследователи-ономасты — Владимир Никонов, Александра Суперанская — описывают механизм так: злые силы, болезни, сглаз охотятся на ребёнка, а находят его по имени. Значит, имя нужно спрятать или испортить.
Отсюда две стратегии. Первая — имя-обман: назвать дитя так, чтобы нечисть решила, что брать нечего. Кому нужен Некрас — «некрасивый»? Кто позарится на Нелюба, которого «не любят»? Зачем красть Ненаша — он ведь «не наш», чужой, в этой семье такого ребёнка как бы и нет. Родительская любовь здесь пряталась за словесной ширмой: чем дороже был ребёнок, тем непригляднее могло быть его защитное имя. Особенно усердствовали в семьях, где дети умирали один за другим, — выжившему младенцу давали самое отталкивающее имя, какое могли придумать.
Вторая стратегия — сокрытие настоящего имени. Крестильное имя знали родители, крёстные и священник; в быту же его старались не произносить всуе — именно чтобы «не сглазили». Мирское имя работало как публичный псевдоним, принимающий на себя удар. Отголоски этого поверья дожили до этнографически близких нам времён: собиратели XIX века фиксировали в русских деревнях убеждение, что настоящее имя ребёнка до крещения называть чужим нельзя.
Обряд «продажи» и имя от первого встречного
Охранительная магия именем не ограничивалась. Этнографы зафиксировали у восточных славян целый набор ритуалов, призванных обмануть смерть, повадившуюся в дом.
Самый выразительный — обряд символической продажи ребёнка. Если в семье умирали младенцы, новорождённого «продавали» через окно соседке, страннице или нищенке за грош: смерть, по этой логике, приходила в дом за детьми конкретной матери — а этот ребёнок теперь чужой, купленный. Память об обряде застыла в именах Продан и Продана, известных по документам, и в распространённых у южных славян именах того же корня — традиция была общеславянской. Тот же смысл имели имена Найдён и Найдёна: ребёнка «подбрасывали» — выносили за порог и «находили», превращая в подкидыша, до которого смерти нет дела.
Ещё один способ запутать нечистую силу — взять имя «со стороны»: спросить у первого встречного и назвать ребёнка, как скажет случайный прохожий. Считалось, что такое имя, не связанное с семьёй, сбивает злые силы со следа. А выбор в крёстные первого встречного («кум напрошенный») в семьях, где не жили дети, практиковался в русской деревне ещё в начале XX века.
Не только обереги: Ждан, Третьяк и Волк
Справедливости ради: далеко не все мирские имена были «плохими». Ономасты выделяют несколько больших групп.
Имена по обстоятельствам рождения и отношению родителей: Ждан (долгожданный) и Неждан, Любим, Богдан — «Богом данный». Имена-числительные по порядку появления детей в семье: Первуша, Второй, Третьяк, Пятой, Шестак, Девятко — предельно практичная деревенская бухгалтерия. Имена по времени рождения: Зима, Мороз, Суббота. Имена по внешности и нраву младенца: Беляй, Черныш, Молчан, Смирной, Забава.
Особняком стоят имена-тотемы: Волк, Медведь, Заяц, Ворон, Щука. Здесь охранительная логика другая, более древняя: имя сильного зверя передаёт ребёнку его силу, а хищника нечисть и сама побоится тронуть. Показательно, что имя Волк носили вполне солидные люди — известен, например, дипломат XVI века Волк Курицын.
Как церковь боролась с мирскими именами — и кто победил
Церковь, разумеется, смотрела на всё это без восторга. С её точки зрения, у христианина есть одно имя — данное при крещении в честь святого, небесного покровителя. Двуимённость терпели столетиями, но с укреплением церковного контроля над бытом — особенно после реформ патриарха Никона и соборных постановлений XVII века — мирские имена начали последовательно вытеснять из документов. Пётр I довершил дело: в официальных бумагах имперской России человек мог значиться только под крестильным именем.
Казалось бы, полная победа. Но у этой истории ироничный финал. Мирские имена не исчезли — они перебрались в фамилии, которые как раз в XVI–XVIII веках закреплялись за русскими семьями. Всякий раз, встречая Некрасова, мы встречаем потомка человека по имени Некрас. Нежданов — потомок Неждана, Третьяков — Третьяка, Найдёнов — Найдёна, Волков — Волка, а Дураков (была и такая фамилия) — того самого охранительного Дурака, которого родители так называли из любви, а не в насмешку. Лингвист Борис Унбегаун в классической работе «Русские фамилии» показал: именно мирские имена, а не крестильные, дали русской фамильной системе самый обширный и колоритный пласт.
Так что защитная магия предков в известном смысле сработала на века вперёд: имена, придуманные, чтобы обмануть смерть, пережили и своих носителей, и саму традицию, и запреты церкви.
Что это говорит о наших предках
—
За обычаем «плохих» имён легко увидеть только суеверие. Но исследователи народной культуры видят в нём другое: отчаянную стратегию выживания в мире, где детская смертность была чудовищной, а медицина — недоступной. Родители не могли защитить ребёнка от оспы и голода — и защищали тем единственным, что было в их власти: словом. Уничижительное имя было не проявлением равнодушия, а его противоположностью — формой заботы, зашифрованной так, чтобы её не прочитали злые силы.
И ещё одно. Двуимённость приучила русскую культуру к мысли, что у человека есть имя «для мира» и имя «для себя» — публичное и сокровенное. Отголоски этой раздвоенности живы до сих пор: в богатстве уменьшительных форм, в бытовой осторожности «не хвали ребёнка — сглазишь», в самой интуиции, что настоящее, глубинное в человеке не стоит выставлять напоказ. Некрас и Нелюб давно стали фамилиями на табличках, но логика, которая их породила, никуда не делась — она просто сменила имя. Как и положено хорошему оберегу.
