27 октября 1962 года в Саргассовом море несколько американских эсминцев и авианосец «Рэндольф» загнали советскую дизельную подводную лодку. Внутри было под шестьдесят градусов жары, люди теряли сознание, а в носовом торпедном аппарате лежала торпеда с ядерным зарядом. О том, что в ту ночь произошло на борту Б-59, американцы узнали спустя сорок лет — и до сих пор спорят, насколько близко мир подошёл к катастрофе.
Операция «Кама»
Осенью 1962 года Советский Союз перебрасывал на Кубу ракеты средней дальности — операция «Анадырь». Морской частью плана стала операция «Кама»: на остров должна была отправиться 69-я бригада подводных лодок Северного флота. Первоначально речь шла и о ракетоносцах, но в итоге 1 октября из Сайда-губы вышли четыре дизель-электрические лодки проекта 641 — Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130. По классификации НАТО их называли «Фокстротами».
Каждая несла 22 торпеды, из них одна — с ядерной боевой частью мощностью порядка десяти килотонн, сопоставимой с хиросимской бомбой. Об этом оружии на лодках знали немногие. Перед выходом командиров инструктировал заместитель главкома ВМФ адмирал Виталий Фокин. По воспоминаниям командира Б-4 Рюрика Кетова, письменных условий применения спецторпеды им не дали, а на прямой вопрос, когда её можно пускать, кто-то из начальства ответил в духе: «Если вас ударят по левой щеке — не подставляйте правую». Командир Б-130 Николай Шумков позже вспоминал, что ему сказали иначе: только по приказу из Москвы либо при прямом нападении с пробоиной корпуса. Эта размытость инструкций — одна из ключевых причин, почему история Б-59 до сих пор вызывает разногласия.
Б-59 командовал капитан второго ранга Валентин Савицкий. На борту находился и начальник штаба бригады капитан второго ранга Василий Архипов — годом раньше он был старшим помощником на атомной К-19 во время аварии реактора, ставшей одной из самых тяжёлых в истории советского флота.
Переход, который сорвал график
Лодкам предписали идти к Кубе в темпе, необычном для дизельных субмарин, — по расчётам, они должны были прибыть к моменту раскрытия операции. Идти приходилось на большой скорости, всплывая ночью для зарядки батарей. Уже в Северной Атлантике попали в шторм, а по мере продвижения на юг началось то, к чему корабли, спроектированные для северных широт, не были готовы: вода за бортом прогрелась почти до тридцати градусов, системы кондиционирования не справлялись. В отсеках держалась температура от сорока до шестидесяти градусов, у дизелей — выше. Пресная вода выдавалась порционно, у экипажей началась сыпь, обмороки стали обыденностью.
Тем временем 22 октября президент Кеннеди объявил о морском карантине Кубы. Американский флот развернул противолодочную завесу через всю Атлантику, а с 24 октября Вооружённые силы США перешли на уровень готовности DEFCON 2 — впервые в истории. Радио Москвы лодки принимали обрывками; о том, что происходит в мире, экипажи узнавали из перехвата американских станций.
Сигнал, который не дошёл
Здесь начинается самая опасная часть истории. 24 октября Вашингтон уведомил Москву через дипломатические каналы: если американские корабли обнаружат подводную лодку, они будут сбрасывать учебные глубинные бомбы малой мощности — серия из пяти взрывов означает «всплыть и следовать на восток». Это была не атака, а сигнальный код.
До лодок бригады эта информация не дошла. Для советских подводников взрывы вблизи корпуса означали одно — их бомбят.
Днём 27 октября, в ту же «чёрную субботу», когда над Кубой сбили американский разведчик U-2, а другой U-2 заблудился над Чукоткой, поисковая группа авианосца «Рэндольф» обнаружила Б-59. Лодка к тому моменту почти исчерпала заряд аккумуляторов, несколько дней не могла всплыть для зарядки и держалась на глубине. Эсминцы — среди них «Бил» и «Кони» — начали сбрасывать сигнальные заряды. Взрывы шли один за другим. Внутри падал уровень кислорода, росла концентрация углекислого газа, люди валились без чувств на боевых постах.
«Мы погибнем, но потопим их всех»
Дальнейшее известно главным образом из воспоминаний Вадима Орлова — начальника группы радиоразведки особого назначения, находившейся на борту. Его рассказ вошёл в сборник, изданный к сорокалетию кризиса в 2002 году, и был представлен на конференции в Гаване с участием американских и российских ветеранов и историков.
По словам Орлова, вымотанный Савицкий, не имея связи с Москвой и полагая, что война уже началась, приказал готовить к пуску торпеду с ядерным зарядом. Орлов приводит его слова: «Мы сейчас по ним вмажем! Мы погибнем, но потопим их всех, не опозорим свой флот!» Дальше, как утверждает Орлов, вмешался Архипов — начальник штаба бригады по должности был выше командира лодки. Он убедил Савицкого не спешить, а всплыть и попробовать связаться с Москвой.
Ночью Б-59 всплыла. Её тут же осветили прожекторами, над ней прошли самолёты с авианосца, сбрасывая осветительные бомбы. На палубу подняли флаг, включили ходовые огни. Американцы, по свидетельствам с эсминцев, вели себя внешне корректно, но для подводников, только что пережившие бомбёжку, это выглядело как подготовка к расстрелу. Лодка запустила дизели, зарядила батареи, а спустя некоторое время оторвалась от преследователей. Ядерная торпеда осталась в аппарате.
Спор о том, что было на самом деле
Здесь необходима оговорка, о которой обычно забывают популярные изложения. Версия Орлова — единственное свидетельство о приказе на ядерный пуск. Другие участники операции к ней относились скептически. Рюрик Кетов и Алексей Дубивко, командиры Б-4 и Б-36, считали, что без санкции Москвы Савицкий торпеду применять не стал бы и что Орлов, не будучи членом экипажа и не находясь в центральном посту постоянно, мог передать эмоциональный эпизод как реальную команду. Сам Архипов при жизни этот сюжет публично не комментировал — он умер в 1998 году в звании вице-адмирала, за четыре года до того, как о нём заговорили как о «человеке, спасшем мир».
Историк Светлана Савранская, изучившая российские источники по подводной части кризиса, приходит к осторожному выводу: сама возможность применения не контролировалась ни техническими блокировками, ни чёткими приказами и зависела от решения нескольких изнурённых людей в раскалённом отсеке. Это и делает историю Б-59 столь показательной — независимо от того, звучали ли слова о пуске дословно так, как их запомнил Орлов.
Гнев маршала
Возвращение лодок домой в декабре 1962 года триумфом не стало. Командиров вызвали в Москву, где разбор проводил первый заместитель министра обороны маршал Андрей Гречко. По воспоминаниям Кетова, маршал был в ярости из-за того, что лодки позволили американцам заставить себя всплыть, и, узнав в ходе доклада, что на борту были торпеды с ядерными зарядами, снял очки и швырнул их на стол, разбив. Отсутствие приказов из Москвы, отсутствие связи, невыносимые условия в отсеках в расчёт брать не желали. Никто из командиров наград за поход не получил.
Американская сторона узнала о ядерном оружии на «Фокстротах» лишь в 2002 году. Реакция была красноречивой: один из американских участников гаванской конференции сказал, что Архипов спас мир. В 2017 году его посмертно наградили международной премией за предотвращение угроз человечеству.
Почему это важно сегодня
Карибский кризис принято описывать как противостояние двух лидеров, Хрущёва и Кеннеди, разрешённое их взаимными уступками. История Б-59 показывает изнанку: пока в столицах торговались, решение о применении ядерного оружия фактически оказалось в руках офицера, потерявшего связь с командованием, не знавшего о сигнальном коде и не понимавшего, идёт ли уже война.
Это не история о герое-одиночке, хотя роль Архипова заслуживает памяти. Это история о системе, в которой смертоносное оружие раздали с устными инструкциями, а затем месяц не выходили на связь с теми, кому его доверили. Урок Б-59 — о том, что ядерная катастрофа может начаться не с решения в Кремле или Белом доме, а с задыхающегося человека в стальном отсеке при шестидесяти градусах жары.
