«Хлебушка возьми, денежку дай»: почему русские уменьшают всё подряд и что это говорит о нас
Иностранец, который впервые слышит, как русская бабушка зовёт внука к столу, обычно теряется. «Садись, Мишенька, покушай супчику, хлебушка возьми, чайку налью, потом поспишь часочек». В одной фразе шесть уменьшительных форм подряд, и ни одна из них не говорит о размере. Суп не маленький, хлеб обычный, час длится шестьдесят минут. Речь идёт не о величине, а о тепле. И если попробовать перевести это на английский, получится либо детский лепет, либо ничего.
Отсюда и расхожее мнение: русский — самый ласковый язык на свете. Но так ли это, и откуда взялась эта особенность?
Миф, который нуждается в проверке
Начать придётся с неудобного. Никакого научного рейтинга «ласковости» языков не существует, и чемпионский титул русскому никто не присуждал. Уменьшительные суффиксы есть почти во всех славянских языках, и поляк, чех или серб владеют ими не хуже нас. По-польски можно сказать «kawusia» о кофе, по-чешски — «pivečko» о пиве. Литовский язык нанизывает уменьшительные суффиксы ярусами. Итальянец скажет «un caffettino», португалец — «um cafezinho». Голландский суффикс «-je» прилипает к половине бытовых слов.
Так что русский не одинок. Его особенность не в том, что суффиксы есть, а в том, как далеко он позволяет с ними зайти.
Что увидела Анна Вежбицкая
Серьёзнее всех этот вопрос изучала польско-австралийская лингвист Анна Вежбицкая. В книге «Semantics, Culture, and Cognition» (1992) и в русском издании «Язык. Культура. Познание» (1996) она сопоставила экспрессивное словообразование в русском, польском и английском. Вывод был таким: в русском языке уменьшительность вышла далеко за пределы существительных и стала инструментом выражения отношения говорящего ко всему, о чём он говорит.
В английском уменьшительных почти нет, и носителю приходится выражать эмоции отдельными словами: «dear», «sweet», «little». В русском эмоция вшита в грамматику. Вежбицкая обратила внимание на то, что русские легко образуют уменьшительные от наречий — «тихонечко», «быстренько», «немножечко», «потихонечку» — чего не делает ни английский, ни большинство европейских языков. Наречие не может быть маленьким. Оно может быть только ласковым.
Там же она показала, как уменьшительные работают в русской вежливости. «Подождите минуточку», «присядьте на секундочку», «распишитесь вот здесь, в графочке» — суффикс смягчает просьбу, убирает из неё давление. Поляки знают этот приём, но русские довели его до предела.
Академик Виноградов и суффиксы оценки
Отечественная наука подошла к вопросу раньше. Виктор Виноградов в книге «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (1947) ввёл термин, который до сих пор стоит во всех вузовских учебниках: суффиксы субъективной оценки. Он сознательно отказался называть их уменьшительными, потому что размер здесь второстепенен. Главное — отношение.
Виноградов обратил внимание на двойственность этих форм. Один и тот же суффикс способен выражать ласку и презрение, причём разницу создаёт не слово, а интонация и контекст. «Домишко» звучит жалко, «домик» — уютно, хотя оба слова обозначают небольшой дом. «Начальничек» — почти всегда издёвка. «Народец» — тоже. Русский язык позволяет одним суффиксом обнять, а другим — сплюнуть.
«Русская грамматика» 1980 года под редакцией Наталии Шведовой перечисляет десятки таких суффиксов: -ик, -ок, -ёк, -чик, -ец, -к-, -очк-, -ечк-, -оньк-, -еньк-, -ушк-, -юшк-, -ышк-, -ишк-, -ёшк-, -ул-, -уш-. И это только для существительных. Прибавьте -еньк- и -оньк- для прилагательных, -еньк- и -оньк- для наречий, и получится, что русская морфология отдала уменьшительности больше ресурса, чем, например, будущему времени.
Многоярусность как главная особенность.
Есть вещь, которую Вежбицкая назвала почти уникальной. Русские суффиксы можно складывать стопкой. «Мама» превращается в «мамочку», та — в «мамулечку», а дальше возможна «мамулечка моя родненькая». Каждый слой добавляет градус тепла. Лингвист Ольга Стериополо в диссертации «Form and Function of Expressive Morphology: A Case Study of Russian» (2008) показала, что экспрессивные суффиксы в русском могут присоединяться к уже готовому экспрессивному слову, и этот процесс формально ограничен только терпением говорящего.
Второе отличие — глаголы. Русский спокойно говорит ребёнку «спатеньки», «баиньки», «гулюшки», образуя детские глагольные формы, которые с точки зрения нормальной грамматики вообще не должны существовать. Польский знает что-то похожее, но в основном в речи с младенцами. Русский переносит эти формы и во взрослое общение, когда хочет быть особенно нежным или особенно ироничным.
Откуда это взялось
Профессор Стэнфорда Дэниел Джурафски в статье «Universal Tendencies in the Semantics of the Diminutive» в журнале Language (1996) предложил объяснение, с которым соглашается большинство исследователей. Исторически уменьшительные формы во всех языках мира вырастают из одного корня — из слова «ребёнок». Сначала суффикс обозначает детёныша, затем маленький предмет, затем всё, к чему говорящий относится как к ребёнку: с нежностью, покровительственно или снисходительно.
Русский язык хранит это происхождение прозрачно. Суффикс -ёнок до сих пор даёт детёнышей: котёнок, телёнок, ребёнок. А суффикс -ьц- и -ък- настолько старые, что некоторые слова с ними перестали восприниматься как уменьшительные вовсе. По этимологическому словарю Макса Фасмера, «солнце», «сердце», «кольцо» и даже «отец» исторически являются уменьшительными формами. Мы не замечаем этого так же, как не замечаем, что «окно» родственно «оку». Язык уменьшал задолго до того, как появилась Русь.
Литература как зеркало
Русская классика сделала уменьшительные формы диагностическим инструментом. Макар Девушкин в «Бедных людях» Достоевского называет Вареньку «маточкой» и переходит на уменьшительные всякий раз, когда ему страшно или стыдно: суффикс выдаёт в нём человека, который пытается казаться меньше, чем он есть. Акакий Акакиевич у Гоголя говорит о своей шинели только как о «шинельке», и это не про размер — это про единственную любовь в его жизни.
Чуковский в книге «От двух до пяти» заметил, что русский ребёнок осваивает уменьшительные суффиксы одними из первых и сразу начинает ими играть, сочиняя «ложечку», «вилочку», «стульчик» ещё до того, как твёрдо выучит падежи. То есть система не навязывается взрослыми — она усваивается как естественная часть языка с самого начала.
Национальный характер или грамматика
Вежбицкая делала осторожный вывод: богатство экспрессивной морфологии отражает культурную установку на открытое выражение чувств. Русская культура не стесняется эмоций и даёт им грамматическое оформление. Англосаксонская культура ценит сдержанность, и язык отвечает ей отсутствием подобных форм.
С этим можно спорить. Не исключено, что дело просто в истории языка: восточные славяне унаследовали развитую систему суффиксов и ничего из неё не выбросили, а потом культура приспособилась к тому, что ей оставила грамматика. Курица или яйцо — вопрос, на который лингвистика честного ответа пока не дала.
Но одно бесспорно. Когда русский человек хочет выразить тепло, ему не нужно подбирать слова. Ему нужно взять любое слово и добавить к нему пару слогов. Этой возможности нет ни у англичанина, ни у француза, ни у немца с его одиноким «-chen». И поэтому, даже если «самый ласковый» — всё-таки преувеличение, в нём есть зерно правды: русский язык умеет говорить нежно на уровне морфологии, а не только на уровне смысла.
