В сентябре 1965 года с трибуны пленума ЦК КПСС прозвучали слова, за которые десятью годами раньше можно было лишиться не только должности. Председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин предложил оценивать работу советских заводов по прибыли и позволить директорам самим решать, что и как производить — в известных пределах, разумеется, но всё же. Плановая экономика, четверть века жившая по принципу «вал любой ценой», получала прививку рынка. Следующая пятилетка оказалась самой успешной в истории страны — её до сих пор называют «золотой». А потом реформу тихо задушили.
Зачем вообще понадобилась реформа
К началу шестидесятых советская экономика упёрлась в потолок собственной логики. Система, отлаженная для индустриализации и войны, блестяще решала задачи типа «построить тысячу танков» и катастрофически буксовала на задаче «сделать так, чтобы люди хотели покупать наши ботинки».
Причина была вшита в устройство: предприятие отчитывалось за «вал» — валовый объём произведённой продукции. Не проданной — произведённой. Завод мог год за годом гнать на склад пальто фасона 1950 года, которые никто не брал, и числиться передовым: план по валу выполнен, премия получена. Экономисты той эпохи любили мрачный пример с люстрами: поскольку план считался в рублях, а рубль проще «набрать» весом металла, советские люстры становились всё тяжелее — потолки не всегда выдерживали.
Статистика подтверждала неладное: темпы роста, которыми Хрущёв обещал догнать Америку, снижались от пятилетки к пятилетке. Официальный прирост национального дохода упал с примерно 11% в начале пятидесятых до 5–6% к 1963–1964 годам, а неурожай 1963-го заставил впервые массово закупать зерно за границей. Догонять Америку выходило всё хуже, а объяснять это происками империалистов — всё труднее.
Профессор из Харькова и статья, изменившая повестку
У реформы был идейный отец, и это не Косыгин. В сентябре 1962 года «Правда» — главная газета страны — опубликовала статью харьковского профессора-экономиста Евсея Либермана «План, прибыль, премия». Тезис по советским меркам звучал еретически: главным показателем работы предприятия должна стать рентабельность, а коллектив надо материально заинтересовать в результате — не в вале, а в прибыли.
Сам факт публикации в «Правде» означал санкцию сверху: Хрущёв искал выход из замедления и позволил дискуссию. Она получилась всесоюзной — экономисты спорили в журналах в открытую, чего не случалось с двадцатых годов. На Западе идеи харьковского профессора заметили немедленно: американская пресса окрестила происходящее «либерманизмом», а журнал Time вынес портрет Либермана на обложку — случай для советского экономиста беспрецедентный.
От слов перешли к опыту: в 1964 году на новую систему перевели два предприятия лёгкой промышленности — московскую швейную фабрику «Большевичка» и горьковскую «Маяк». Им разрешили работать от заказов торговли: шить не то, что спущено планом, а то, что магазины готовы взять. Эксперимент признали успешным, и его расширили на десятки предприятий.
А в октябре 1964-го Хрущёва отправили на пенсию. Реформа, как ни парадоксально, от этого только выиграла: новый предсовмина Косыгин — инженер-текстильщик по образованию, прошедший все ступени хозяйственной работы, — был, вероятно, самым компетентным экономическим управленцем за всю историю советского правительства. Он взял наработки дискуссии и превратил их в программу.
Что именно поменяли в 1965 году
Сентябрьский пленум ЦК 1965 года утвердил пакет, который в учебниках называют косыгинской реформой (на Западе — «реформой Либермана»). Суть сводилась к четырём пунктам.
Первое: предприятиям развязали руки.Число плановых показателей, спускаемых сверху, сократили с трёх десятков до девяти. Директор впервые за десятилетия получил пространство для манёвра: как именно выполнять план — во многом его дело.
Второе: главным мерилом сделали не вал, а реализацию и прибыль. Отныне считалась продукция проданная, а не произведённая. Гора неликвида на складе из достижения превращалась в провал. Это переворачивало всю психологию хозяйствования: впервые советский завод должен был интересоваться, нужен ли кому-то его товар.
Третье: у предприятий появились собственные деньги. Из прибыли формировались три фонда: материального поощрения (премии работникам), социально-культурного развития (жильё, детсады, дома отдыха) и фонд развития производства. Работаешь прибыльно — твои люди получают больше и живут лучше. Хозрасчёт из лозунга становился механизмом.
Четвёртое: ликвидировали хрущёвские совнархозы и вернули отраслевые министерства. Пункт, который обычно скороговоркой проскакивают, — а зря: именно он, как увидим, заложил под реформу мину.
«Золотая пятилетка»: цифры, в которые трудно поверить
Восьмая пятилетка (1966–1970), прошедшая под знаком реформы, дала результаты, которых советская экономика больше никогда не показывала. Национальный доход вырос примерно на 41–45% (по разным методикам подсчёта), промышленное производство — на 50%. Были построены гиганты, определившие индустриальный облик страны на десятилетия: Волжский автозавод в Тольятти, Западно-Сибирский нефтегазовый комплекс. Реальные доходы населения выросли примерно в полтора раза.
К 1970 году на новую систему перевели десятки тысяч предприятий, дававших большую часть промышленной продукции. Знаменем реформы стал Щёкинский химкомбинат под Тулой: в 1967 году ему разрешили сокращать лишний персонал, а сэкономленный фонд зарплаты делить между оставшимися. За несколько лет комбинат увеличил выпуск в разы при сократившейся численности работников — по советским меркам чудо.
Справедливости ради, историки экономики — от Егора Гайдара в «Гибели империи» до академических исследователей советского хозяйства — призывают не приписывать весь эффект «золотой пятилетки» одной реформе: сыграли роль и хорошая конъюнктура, и урожайные годы, и инерция инвестиций. Но сам вектор сомнений не вызывает: экономика, которой чуть ослабили удавку, немедленно ответила ростом.
Почему реформу задушили
А дальше начинается самое поучительное. Реформу не отменяли — ни одного постановления «о прекращении» не существует. Её съели изнутри, и у этого было три причины.
Причина первая — аппаратная. Помните возвращённые министерства? Отраслевое министерство по своей природе — орган командования, и самостоятельность «своих» заводов оно воспринимало как покушение на полномочия. Год за годом министерства и Госплан явочным порядком возвращали отменённые показатели, урезали фонды, корректировали планы задним числом. Директор, честно заработавший прибыль, обнаруживал, что её изымают, а план на будущий год повышают «от достигнутого» — то есть эффективных наказывали планом. К началу семидесятых от девяти показателей снова расползлись десятки.
Причина вторая — политическая, и у неё есть дата: август 1968 года. Пражская весна, начинавшаяся как раз с экономической реформы и «социализма с человеческим лицом», кончилась танками на улицах Праги. Для Политбюро урок читался однозначно: экономическая либерализация тянет за собой политическую, а там и до потери власти недалеко. Слово «реформа» стало в аппарате токсичным. Показательна фраза Брежнева, приведённая в воспоминаниях его помощников: «Ну что он придумал? Реформа, реформа... Кому это надо, да и кто это поймёт? Работать нужно лучше, вот и вся проблема». Отношения Брежнева и Косыгина, и без того прохладные, окончательно испортились — а без политической крыши хозяйственная реформа в СССР жить не могла.
Причина третья — нефть. В 1969-м началась разработка гигантских западносибирских месторождений, а в 1973-м мировые цены на нефть взлетели вчетверо. У страны появился источник валюты, позволявший не решать проблемы, а заливать их деньгами: зерно, оборудование и ширпотреб отныне можно было просто купить. Мотивация к болезненным переменам испарилась. Как горько шутили позднее экономисты, советскую экономическую реформу убила нефть Самотлора.
Мог ли из этого вырасти рынок
Теперь главный вопрос, вынесенный в заголовок: действительно ли СССР «чуть не ввёл рынок»?
Честный ответ: нет — и в этом трагедия замысла. Реформа не трогала три несущие конструкции плановой системы: цены по-прежнему назначало государство (а прибыль при назначенных ценах — величина условная, её можно «нарисовать» пересмотром цены), не было конкуренции (у завода-монополиста продукцию возьмут любой), не было банкротства (убыточное предприятие дотировали вечно). Прибыль как показатель работает только в среде, где цена — сигнал спроса, а провал наказуем. Косыгин пытался запустить рыночный мотор без рыночного топлива.
Об этом писали и участники событий: реформа была компромиссом с самого рождения, её радикальные варианты — с реальной самостоятельностью цен — отсекли ещё на стадии обсуждения. Косыгин, аппаратчик до мозга костей, взял то, что мог провести через Политбюро.
И всё же списывать реформу в исторический курьёз — несправедливо. Она доказала главное: советская экономика умела расти быстрее, когда людям возвращали интерес к результату труда. Её опыт внимательно изучили в Китае — Дэн Сяопин начинал свои преобразования с удивительно похожих шагов, только не остановился на полпути и не испугался. А СССР испугался — и следующие пятнадцать лет проедал нефтяные деньги, наблюдая, как темпы роста сползают к нулю. Когда в 1985-м к переменам вернулись, время компромиссных реформ уже вышло.
