Дарья Николаевна Салтыкова, вошедшая в историю под именем Салтычихи, — фигура, которая уже больше двух столетий не перестаёт будоражить умы. Помещица, лично замучившая десятки собственных крепостных, стала символом безнаказанной жестокости и извращённой власти. Но за хроникой зверств, за сухими строками следственных протоколов и приговором Екатерины II стоит вопрос, на который историки и врачи пытаются ответить до сих пор: что превратило молодую вдову, ещё недавно считавшуюся набожной и кроткой, в палача? Современная психиатрия, осторожно заглядывая в прошлое, даёт ответ, который и объясняет многое, и не оправдывает ничего.
Путь от набожной вдовы до «душегубицы»
Дарья Салтыкова родилась в 1730 году в семье столбового дворянина. Она рано вышла замуж за ротмистра лейб-гвардии Конного полка Глеба Салтыкова, но семейное счастье оказалось недолгим: в 26 лет она овдовела, оставшись с двумя сыновьями и огромным состоянием — около шестисот крестьянских душ в Московской, Вологодской и Костромской губерниях. Поначалу, как вспоминают современники, она щедро жертвовала на церкви и раздавала милостыню. Но примерно через полгода после смерти мужа всё изменилось.
Избивать своих крепостных Салтычиха начала примерно с 1756 года. Поводы для расправы были ничтожными: плохо помытый пол, дурно постиранное бельё, измятое платье. Провинившихся избивали поленьями, обливали кипятком, поджигали им волосы, оставляли связанными голыми на морозе, пытали горячими щипцами для завивки волос. Особую жестокость она проявляла к молодым девушкам — будущим невестам, которых пытала медленно и с изощрённостью, словно наслаждаясь их страданиями. В московском доме на углу Кузнецкого Моста и Большой Лубянки были устроены настоящие застенки.
Дело получило огласку лишь в 1762 году. Следствие под руководством чиновника Степана Волкова длилось три года. Домовые книги показали чудовищную картину: напротив имён 72 крепостных стояла отметка «безвестно отсутствующий», ещё 50 числились умершими от болезней. В итоге удалось доказать убийство 38 человек, хотя, по некоторым оценкам, реальное число жертв могло достигать 138. В 1768 году Салтычиха была приговорена к пожизненному заключению в подземной тюрьме Московского Иоанно-Предтеченского монастыря, где провела 33 года и скончалась в 1801 году.
Эпилептоидная психопатия: основной диагноз
Когда современные психиатры и криминалисты пытаются ретроспективно поставить диагноз Салтычихе, они сходятся на одном: её поведение почти идеально соответствует клинической картине эпилептоидной психопатии. Это расстройство личности, описанное такими учёными, как немецкий психиатр Карл Леонгард и советский психиатр Андрей Личко, характеризуется немотивированными вспышками ярости, постоянным мрачным настроением, крайними проявлениями садизма и ревности, а также полным отсутствием раскаяния.
Салтыкова подходит под это описание почти буквально. Современники отзывались о ней как о вечно угрюмой и раздражительной женщине, которая почти всегда находилась в тяжёлом расположении духа. На следствии она держалась нагло и вызывающе, не выражая ни капли сочувствия к жертвам. Даже в заточении она продолжала проявлять агрессию, ругаясь и плеваясь в прохожих через решётку.
Русский психиатр Пётр Ганнушкин, одним из первых системно описавший психопатии, отмечал, что подобное расстройство часто носит врождённый характер и может активизироваться после тяжёлого психологического удара. Для Салтыковой таким ударом, вероятно, стала смерть мужа — событие, после которого она осталась одна с огромным состоянием и абсолютной властью над сотнями людей, но без той эмоциональной опоры, которую давал брак.
«С Библией в руках и камнем за пазухой»
Один из самых проницательных диагностов прошлого, немецкий психиатр Эмиль Крепелин, охарактеризовал людей, подобных Салтычихе, фразой, которая стала классической: «С Библией в руках и камнем за пазухой». В них уживаются показное ханжеское благочестие и беспримерная жестокость. Салтыкова была известна как набожная женщина: совершала паломничества, щедро жертвовала на храмы. Этот контраст между публичной набожностью и тайной жизнью палача — не просто лицемерие. Для эпилептоидной психопатии характерна именно такая раздвоенность: внешняя демонстрация добродетели при внутренней готовности к немотивированной агрессии.
Эта двойственность проявлялась и в быту. Несмотря на дворянское происхождение, Салтыкова была абсолютно безграмотна — она не умела ни читать, ни писать, и даже не могла расписаться под официальным документом. Человек, который по положению должен был управлять имениями и вести дела, оказывался беспомощен в элементарных вещах. Возможно, эта ущербность, наряду с врождёнными особенностями психики, усиливала её внутреннее напряжение и агрессию.
Альтернативные версии: от импульсивного расстройства до шизофрении
Хотя эпилептоидная психопатия остаётся основным и наиболее обоснованным диагнозом, некоторые исследователи предлагают и другие версии. В литературе встречается упоминание о возможном импульсивном расстройстве личности. Этот диагноз в современной классификации (МКБ-11) близок к тому, что раньше называли психопатией, и также включает склонность к импульсивным действиям без учёта последствий, вспышки гнева и агрессии.
Высказывались и предположения о шизофрении. Однако эта версия выглядит менее убедительной. Шизофрения обычно проявляется в более раннем возрасте и сопровождается характерными нарушениями мышления, галлюцинациями, бредом. В описаниях поведения Салтыковой ничего подобного не фиксируется. Её жестокость была методичной и целенаправленной, а не хаотичной, что скорее говорит в пользу расстройства личности, а не психоза.
Некоторые авторы, в том числе историк Ирина Исаева, обращают внимание на особую психологическую потребность Салтычихи в страдании других. «У неё была потребность для получения радости и счастья делать очень больно другим людям», — отмечает исследовательница. Это уже не просто вспышки ярости, а устойчивая садистическая направленность, которая в современной психиатрии рассматривается как одно из проявлений тяжёлого расстройства личности.
Что остаётся за рамками диагноза
Важно понимать: ретроспективная диагностика — дело неблагодарное. Мы не можем ни осмотреть пациентку, ни провести с ней беседу, ни изучить анамнез. Всё, что у нас есть, — это свидетельства современников, следственные документы и записи. Психиатрия XVIII века находилась в зачаточном состоянии, психологии как науки не существовало, а о судебно-психиатрической экспертизе в её современном виде не было и речи. Характер психического заболевания Салтыковой, как отмечают исследователи, можно только предполагать.
И всё же некоторые выводы кажутся достаточно надёжными. Эпилептоидная психопатия — это не «безумие» в бытовом смысле. Это расстройство личности, при котором человек сохраняет способность понимать происходящее и контролировать свои действия, но его эмоциональные реакции и поведенческие стереотипы искажены настолько, что приводят к тяжёлым последствиям. Именно поэтому Салтыкова могла осознавать, что делает, и всё же продолжать — её внутренние тормоза, которые у здорового человека останавливают агрессию, у неё попросту отсутствовали.
Немаловажен и социальный контекст. Салтычиха действовала в эпоху крепостного права, когда жизнь крестьянина не стоила почти ничего, а помещик обладал практически неограниченной властью над своими «душами». Психиатр Блюм ещё в 1961 году отмечал, что, хотя Салтычиха и ей подобные были психопатами, «бездумная и подсознательная жестокость» имела вездесущий характер в крепостнической России. Иными словами, патология Салтычихи развивалась в среде, которая не просто допускала жестокость, а поощряла её. Она была «первой среди равных», но не единственной.
Раздвоенность натуры как ключ к пониманию
Пожалуй, самое точное слово для описания Салтычихи — «раздвоенность». Набожная прихожанка и изощрённая садистка. Щедрая жертвовательница на храмы и безжалостная убийца. Женщина, которая не умела читать, но управляла сотнями людей. Эпилептоидная психопатия объясняет эту раздвоенность не как сознательное лицемерие, а как глубинное расстройство личности, при котором разные части психики существуют автономно, не согласуясь друг с другом.
Именно эта раздвоенность делает историю Салтычихи не просто криминальной хроникой, а психологическим документом эпохи. Она показывает, что жестокость не всегда приходит извне — иногда она вызревает внутри человека, подпитываемая властью, безнаказанностью и душевной болезнью. Современные психиатры, ставя Салтычихе диагноз эпилептоидной психопатии, не оправдывают её. Они объясняют — а объяснение, даже самое точное, не отменяет ни одной из замученных ею жизней.
