Легион чести: кто из русских солдат продолжил воевать за Францию после октябрьской революции
Весной 1916 года в Марселе высадились люди, которых французы встретили как чудо: русская пехота на Западном фронте. Через полтора года часть этих же людей французская и русская артиллерия будет выбивать из лагеря в глубине Франции. А ещё через год остатки тех, кто не сломался, войдут в Германию под трёхцветным знаменем, когда самой России, которая их сюда послала, уже нет. История Русского экспедиционного корпуса — это история трёх разных судеб, прожитых одними и теми же людьми.
Солдаты в обмен на снаряды
Идея пришла из Парижа. В декабре 1915 года сенатор Поль Думер приехал в Ставку с предложением, которое русские генералы восприняли почти как оскорбление: Франция даёт винтовки и снаряды, Россия — солдат, речь шла о 300–400 тысячах человек. Начальник штаба Алексеев отверг такой размен. Но отказать союзнику совсем Николай II не мог, и компромисс нашли: вместо сотен тысяч — несколько отдельных бригад.
Так появились Особые пехотные бригады. Их формировали не из готовых частей, а с нуля: отбирали грамотных, физически крепких, желательно с боевым опытом. Данилов пишет, что смотрели даже на внешность — солдат ехал представлять Россию. Первая бригада генерал-майора Николая Лохвицкого отправилась в путь зимой 1916 года самым длинным маршрутом из возможных: Транссибом до Дальнего, оттуда французскими пароходами через Индийский океан и Суэц. 20 апреля 1916 года бригада высадилась в Марселе. По воспоминаниям очевидцев, город встречал русских цветами — Франция после года мясорубки увидела свежие штыки.
Дальше пошли остальные: Вторая бригада генерала Дитерихса — через Архангельск и Брест на Салоникский фронт, Третья бригада генерала Марушевского — во Францию, Четвёртая генерала Леонтьева — снова в Македонию. Всего, по подсчётам Данилова, за границу отправили около 45 тысяч человек. Две бригады остались во Франции, две воевали против болгар и немцев под Монастиром.
Шампань: реальная война
Русских поставили в Шампани, у Реймса, под руку 4-й французской армии. Место было настоящее — форт Помпель, Мурмелон, позиции, по которым немцы били артиллерией и газами. Здесь бригады простояли лето и осень 1916-го, несли потери, привыкали к французской системе: своё командование, своя форма, но французские винтовки, французские пайки и французское планирование.
Главный бой пришёлся на апрель 1917 года — наступление Нивеля, одно из самых кровавых и бессмысленных предприятий войны. 16 апреля Первая и Третья бригады, сведённые в Особую дивизию Лохвицкого, пошли в атаку севернее Реймса. Первая бригада взяла деревню Курси и удержала её под контратаками, Третья дралась за высоту Мон-Спен. Русские сделали то, чего от них требовали, и заплатили полностью: за несколько дней дивизия потеряла, по разным подсчётам, от четырёх до пяти с половиной тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести — примерно каждого четвёртого. Среди раненых был пулемётчик Второго Особого полка Родион Малиновский, будущий маршал и министр обороны СССР.
Французское командование отметило русских в приказах. Но само наступление провалилось, и во французской армии начались солдатские бунты. У русских к тому моменту был свой повод для брожения — более серьёзный.
Февраль доходит до Франции.
Известие о революции пришло в бригады в марте 1917 года, с запозданием и в искажённом виде. Дальше всё повторилось, как в России, только в ускоренном режиме и вдали от дома: солдатские комитеты, отмена титулования, митинги, недоверие к офицерам. После апрельских потерь встал главный вопрос: за что мы здесь умираем, если Россия свободна, а войну ведут французы.
Французское командование, само едва справлявшееся с бунтами в своих дивизиях, русских с фронта убрало. В июне 1917 года обе бригады отвели в лагерь Ла-Куртин в департаменте Крёз, в глухой провинции. Это была ошибка: собрать вместе десять тысяч возбуждённых людей без противника перед глазами — значит дать им заняться друг другом.
Раскол оформился быстро. Первая бригада, более распропагандированная, требовала отправки в Россию и отказывалась подчиняться. Третья и часть Первой сохранили дисциплину и ушли в соседний лагерь Фельтен. В Ла-Куртине остался комитет, во главе которого стал унтер-офицер Афанасий Глоба. Официально он не звал ни к большевикам, ни к анархии — он требовал домой. Но приказы русского представителя во Франции генерала Занкевича и комиссара Временного правительства Раппа комитет исполнять отказывался.
Ла-Куртин: русские стреляют по русским
Временное правительство оказалось в ловушке. Отправить бригады домой значило признать, что армия разбегается, к тому же транспортов не было. Оставить как есть — значило позориться перед союзником. Керенский дал согласие на силовое решение.
16 сентября 1917 года лагерь окружили. Кордон обеспечивали французы, но стрелять было поручено русским: солдатам Третьей бригады и артиллерийской бригаде, которая ехала в Салоники и застряла во Франции. После ультиматума и трёх дней обстрела, сначала предупредительного, потом настоящего, 19 сентября мятежники сдались. По официальным данным, погибли девять человек и около полусотни были ранены; советские историки позже приводили цифры больше, французский исследователь Адам считает официальные данные близкими к правде. Глоба и ещё несколько десятков зачинщиков отправились во французские тюрьмы, остальных разоружили и разбросали по лагерям.
Стоит зафиксировать простой факт: русская армия впервые в этой войне вела огонь по русским солдатам — во Франции, по приказу Временного правительства, за месяц до его падения.
Три пути
После Октября бригады перестали быть чьей-либо армией. Французы предложили солдатам выбор из трёх вариантов: продолжать воевать добровольцами в составе французской армии, идти в рабочие роты на заводы и в тыл или отправляться на принудительные работы в Северную Африку.
Цифры говорят сами за себя. Около одиннадцати тысяч выбрали рабочие роты, около пяти тысяч, в основном бывших мятежников, отправили в Алжир, где условия были близки к каторжным. Воевать согласились несколько сот человек — по разным подсчётам, от трёхсот до четырёхсот. Из них и сложился Русский легион.
Легион чести
Батальон под командованием полковника Георгия Готуа в начале 1918 года включили в состав 1-й Марокканской дивизии — одной из лучших ударных дивизий французской армии, где рядом с русскими стояли зуавы, сенегальцы и Иностранный легион. Эта дивизия не отсиживалась во второй линии.
В апреле 1918-го легион дрался под Амьеном, останавливая германское весеннее наступление. В мае — под Суассоном, когда немцы прорвали фронт на Шмен-де-Дам. В сентябре 1918 года легион взял деревню Терни-Сорни у Лаффо, потеряв значительную часть состава. Малиновский, вернувшийся в строй, был там ранен снова. За эти бои батальон получил право на аксельбант в цветах Военного креста и был отмечен в приказах, тогда за ним и закрепилось имя, которое сейчас звучит как название романа: Русский легион чести.
В ноябре 1918 года легион вошёл в Эльзас и Лотарингию, а затем — в Германию, к Рейну. Знамя было русским, форма французской, страны, которая эти войска послала, уже не существовало, а той, что придёт на её место, эти люди были не нужны.
Что осталось.
Возвращение затянулось до 1920–1921 годов. Одних привезли к белым, в Новороссийск, других — к красным, в Одессу. Легионеры разошлись по обе стороны Гражданской войны, рабочие роты в основном вернулись домой, часть осела во Франции навсегда.
В Шампани, у Мурмелона, на кладбище Сент-Илер-ле-Гран лежат около девятисот русских солдат. В 1937 году эмигранты поставили рядом православную церковь по проекту Альбера Бенуа. В Париже, у моста Александра III, в 2011 году открыли памятник корпусу — солдата с лошадью работы Владимира Суровцева.
Итог у этой истории двойной. Русские бригады во Франции честно воевали, потом честно бунтовали, потом честно — те, кто остался, — довоевали до конца. Ла-Куртин и Терни-Сорни разделяет год и одна страна, переставшая существовать. И, пожалуй, главное, что можно сказать о сорока пяти тысячах человек, которых обменяли на снаряды: они прожили распад своей армии не в тылу и не в окопах у Двинска, а на чужой земле, где на них смотрели как на представителей России. И держались, в общем, не хуже самой России.
