Из школьного учебника мы выносим стройную картину: Смута, три Лжедмитрия, конец. Первый венчался на царство и был убит, второй сидел в Тушине, третий объявился в Пскове. Но если открыть работы историков Смутного времени — от Сергея Платонова до Руслана Скрынникова, — стройность рассыпается. Именем «чудесно спасшегося царевича Дмитрия» прикрывались не три человека, а больше. А если считать всех самозванцев эпохи, объявлявших себя членами угасшей династии, счёт пойдёт на десятки. Разберёмся, откуда взялась эта самозванческая эпидемия и сколько «Дмитриев» на самом деле знала Россия.
Почему именно Дмитрий
Всё началось с угличской драмы 1591 года: восьмилетний царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного, погиб при обстоятельствах, которые современники так и не смогли объяснить друг другу одинаково. Официальная комиссия Василия Шуйского установила несчастный случай — припадок «падучей» с ножом в руке. Молва упрямо твердила об убийстве по приказу Бориса Годунова. А третья версия — та самая, взрывоопасная — гласила: царевич спасся, вместо него похоронили другого мальчика.
Фольклорист Кирилл Чистов в классическом исследовании народных социально-утопических легенд показал механизм: в русской культуре сложилась устойчивая легенда о «возвращающемся царе-избавителе» — истинном государе, которого скрыли злые бояре и который вернётся восстановить правду. Дмитрий подошёл на эту роль идеально: последний отпрыск законной династии, ребёнок, чья смерть выглядела подозрительно. Когда в 1601–1603 годах на страну обрушился чудовищный голод, а легитимность Годунова таяла на глазах, легенда ждала только исполнителя.
Первый: тот, кому удалось
Лжедмитрий I — единственный самозванец в русской истории, доведший дело до конца: в июле 1605 года он венчался на царство в Успенском соборе. Официальная версия, закреплённая ещё правительством Годунова, отождествляет его с Григорием Отрепьевым — беглым монахом Чудова монастыря, выходцем из галичских дворян. Скрынников, детальнее всех исследовавший биографию самозванца, считал эту идентификацию наиболее обоснованной, хотя дискуссия в науке тлеет до сих пор: слишком уверенно этот человек держался в седле, слишком свободно чувствовал себя царём для беглого чернеца.
Проправив неполный год, «царь Дмитрий Иванович» был убит заговорщиками Василия Шуйского в мае 1606 года. Тело сожгли, прахом выстрелили из пушки в сторону Польши — как считалось, чтобы «вор» уже точно не воскрес. Наивный расчёт: сама демонстративность расправы говорила о страхе, а страх — лучшее удобрение для новых воскрешений.
Второй: царь без лица
Лжедмитрий II — фигура поразительная тем, что о нём не известно почти ничего достоверного. Историки до сих пор спорят о его происхождении: источники называют то поповского сына, то крещёного еврея из Шклова, то учителя из Могилёва. Платонов в «Очерках по истории Смуты» подчёркивал: второй самозванец был не самостоятельным игроком, а знаменем, которое подняли другие — остатки армии Болотникова, польские отряды, казаки.
Пикантность ситуации: он выдавал себя не столько за угличского Дмитрия, сколько за Лжедмитрия I — то есть был самозванцем в квадрате, «чудесно спасшимся» от московской резни 1606 года. Марина Мнишек, вдова первого самозванца, «признала» в нём мужа — политический спектакль, в который вряд ли верила она сама. Два года тушинский лагерь под Москвой был второй столицей страны с собственной Боярской думой и патриархом. Кончил «тушинский вор» в декабре 1610 года в Калуге — его зарубил на охоте начальник собственной стражи.
Третий: псковский «вор» Сидорка
Лжедмитрий III объявился в 1611 году — сначала в Ивангороде, потом в Пскове. Источники называют его Сидоркой или Матюшкой — то ли беглым дьяконом, то ли торговцем ножами из московских рядов. Казалось бы, после двух разоблачённых «Дмитриев» верить третьему было невозможно. Но страна лежала в руинах, в Москве стояли поляки, и жажда «истинного царя» пересиливала здравый смысл: присягу псковскому самозванцу принесли даже подмосковные казачьи таборы Первого ополчения — факт, поражавший уже современников.
Правда, царствование вышло коротким и безобразным: «псковский вор» запомнился поборами и насилием, был свергнут самими псковичами в мае 1612 года, отвезён в Москву и там казнён (по другим известиям — убит по дороге). На нём школьная нумерация заканчивается. А самозванцы — нет.
Четвёртый, о котором забыл учебник
В историографии существует и Лжедмитрий IV — самозванец, объявившийся в 1611 году в Нижнем Поволжье и признанный Астраханью. О нём известно катастрофически мало: источники скупы, и часть историков подозревает, что «астраханский Дмитрий» может быть отголоском слухов о псковском или вовсе фантомом переписки. Но само его появление в перечнях самозванцев Смуты показательно: имя «Дмитрий» к 1611 году превратилось в политическую технологию, доступную каждому. Дошло до анекдота: современники ехидничали, что «Дмитриев» развелось столько, что они начали объявляться одновременно в разных городах, ничуть не смущаясь существованием друг друга.
Целый выводок «царевичей»: самозванческая эпидемия
Но настоящий масштаб явления открывается, если посмотреть за пределы «дмитриевской» линии. Смута породила феномен, который Скрынников называл самозванческой эпидемией: десятки авантюристов объявляли себя членами царского рода — причём зачастую людьми, которых никогда не существовало.
Самый успешный — «царевич Пётр», он же Илейка Муромец, казак с Терека, выдававший себя за никогда не рождавшегося сына царя Фёдора Иоанновича. Легенда гласила, что Годунов подменил новорождённого «Петра» девочкой. С этим фантомным именем Илейка привёл тысячи казаков на помощь Болотникову, держал Тулу и был повешен после её падения в 1607 году.
За ним потянулись другие: «царевич Август», называвшийся сыном Ивана Грозного от Анны Колтовской; «царевич Лаврентий», «внук» Грозного; и целая казачья плеяда «сыновей» царя Фёдора с говорящими именами — Осиновик, Фёдор, Клементий, Савелий, Семён, Василий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка. Эти «царевичи», перечисленные ещё Сергеем Соловьёвым по источникам эпохи, плодились в казачьих таборах Дона и Волги как грибы. Показательна их судьба: Лжедмитрий II, сам самозванец, велел повесить «Августа» и «Лаврентия» — конкурирующие фирмы на рынке чудесных спасений не приветствовались даже коллегами по ремеслу.
Британский историк Морин Перри, посвятившая русскому самозванству отдельную монографию, подсчитывала: только за годы Смуты страна увидела порядка полутора десятков самозванцев. Ни одна другая страна Европы не знала ничего подобного по концентрации.
Дмитрии после Смуты: имя, пережившее эпоху
Избрание Михаила Романова в 1613 году эпидемию не остановило — лишь выдавило её за границу. В 1640-е годы в Польше объявился Ян Фаустин Луба — поляк, которого с детства готовили на роль «спасшегося сына Марины Мнишек» (реальный сын Марины и Лжедмитрия II, трёхлетний «ворёнок» Иван, был казнён в Москве в 1614 году — самая мрачная страница всей этой истории). Москва потребовала выдачи, и дипломатический скандал тянулся годами. Тогда же по Европе — от Стамбула до Рима и Стокгольма — гастролировал Тимофей Анкудинов, вологодский подьячий, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского; в 1653 году его выдали Москве и четвертовали. Это уже не «Дмитрий», но прямой наследник той же технологии.
Почему это работало
Главный вопрос — не «сколько», а «почему им верили». Ответ историков складывается из трёх частей. Во-первых, династический кризис: со смертью Фёдора Иоанновича пресеклась семисотлетняя линия Рюриковичей, и в народном сознании выборный царь — Годунов, Шуйский — оставался «ненастоящим». Легитимность понималась как кровь, а не как процедура. Во-вторых, та самая легенда об избавителе: вера в скрытого истинного царя давала измученной стране надежду и оправдание бунту — восставать против «подменного» царя было не грехом, а восстановлением правды. В-третьих, самозванец был удобен элитам: за спиной каждого «Дмитрия» стояли вполне трезвые люди — бояре, польские магнаты, казачьи атаманы, — решавшие через него собственные задачи.
Ключевский сформулировал это с фирменной язвительностью: самозванец «был только испечён в польской печке, а заквашен в Москве». Испечь, как выяснилось, было несложно — закваска работала безотказно ещё два столетия, до Пугачёва с его «Петром III» включительно. Но это уже другая история. А на вопрос из заголовка честный ответ звучит так: «Дмитриев» было как минимум четыре, а самозванцев Смуты — десятки. Три — это только те, кого история согласилась запомнить по номерам.
