Кинохроника Нюрнберга оставила странное впечатление: на скамье подсудимых, где сидят люди, ответственные за десятки миллионов смертей, кто-то регулярно улыбается. Геринг ухмыляется, Гесс хохочет невпопад, Франк вежливо кивает, выслушав смертный приговор. У каждой из этих улыбок был свой адресат. Если разложить их по поводам, получится довольно точная карта того, как главные обвиняемые относились к суду — и друг к другу.
Над собственными голосами
Самый громкий смех в зале Дворца юстиции раздался 29 ноября 1945 года, в первые недели процесса. Американское обвинение зачитывало стенограммы телефонных разговоров Геринга в дни аншлюса Австрии в марте 1938 года. Прослушка велась самими немцами, и в расшифровках рейхсмаршал звучал как режиссёр оперетты: диктовал венским собеседникам текст «просьбы» о вводе германских войск, которую те должны были отправить от своего имени, а под конец осведомлялся о погоде в Вене. Хохотали все — журналисты, защитники, частично сами судьи. Геринг смеялся громче всех и был явно доволен.
Психолог Густав Гилберт, который по должности неотлучно находился при подсудимых и записывал их реплики, в тот же день зафиксировал, что настроение Геринга резко испортилось. Сразу после стенограмм обвинение показало документальный фильм о концлагерях. В камере рейхсмаршал жаловался: «Такой был хороший день — читали мои телефонные разговоры об австрийском деле, все смеялись вместе со мной. А потом показали этот ужасный фильм, и он всё испортил». Это признание — ключ ко всему его поведению в Нюрнберге. Геринг рассматривал процесс как спектакль, в котором ему досталась главная роль, и смех публики, даже недоброжелательный, был для него аплодисментами.
Через две недели, 11 декабря, обвинение показало ещё один фильм — «Нацистский план», смонтированный из немецкой же кинохроники: съезды в Нюрнберге, парады, речи Гитлера. Гилберт записал, что подсудимые смотрели его с удовольствием и оживлением. Это была их молодость и их власть, и на полтора часа они забыли, где находятся.
Над обвинителями
Вторая волна смеха пришлась на март 1946 года, когда Геринг давал показания. Главный американский обвинитель Роберт Джексон, блестящий оратор, оказался слабым перекрёстным допросчиком. Геринг отвечал пространно, уводил разговор в сторону, а однажды поймал обвинение на ошибке перевода: в документе о «расчистке Рейна» речь шла о фарватере реки, а не о военной подготовке Рейнской области, как настаивал Джексон. Тот вышел из себя и потребовал от трибунала ограничить подсудимого — трибунал отказал.
Гилберт описывает, как в тюремной столовой после этих заседаний Геринг принимал поздравления соседей по скамье. Он был в приподнятом настроении, остальные подсудимые — даже те, кто его недолюбливал, — смеялись над промахами американца. Британский обвинитель Дэвид Максуэлл-Файф, сменивший Джексона, работал жёстче и смеха уже не вызывал. Но за несколько дней Геринг успел создать впечатление, которое затем унёс в камеру и которое поддерживало его до октября: он проиграл войну, но не проиграл словесный поединок.
Этот же человек ещё до начала заседаний написал на своём экземпляре обвинительного заключения фразу, которую Гилберт сохранил: «Победитель всегда будет судьёй, а побеждённый — обвиняемым». И тогда же сказал в камере: «Лет через пятьдесят-шестьдесят по всей Германии будут стоять статуи Германа Геринга. Пусть маленькие, но в каждом немецком доме». Он смеялся не над судом — он смеялся в расчёте на другой суд, который, как он верил, пересмотрит приговор.
Невпопад: случай Гесса
Нацистский преступник Рудольф Гесс смеялся иначе — без повода, в неподходящие моменты, иногда громко. Он читал в зале баварские романы, жаловался на потерю памяти, затем в ноябре 1945 года заявил, что амнезию симулировал. Трибунал признал его вменяемым и способным отвечать перед судом. В дни оглашения приговора, 30 сентября и 1 октября 1946 года, когда судьи часами зачитывали мотивировочную часть, Гесс несколько раз начинал хохотать, Геринг толкал его локтем и сам прятал ухмылку.
В последнем слове Гесс произнёс: «Я ни о чём не сожалею». Свой приговор — пожизненное заключение — он слушать не стал: не надел наушников. Над чем смеялся Гесс, не знал, похоже, и он сам. Психиатры, обследовавшие его, расходились в диагнозах, но сходились в том, что его поведение не было ни вызовом, ни игрой.
Над смертью
Первого октября 1946 года после обеда подсудимых вводили в зал по одному. Председатель трибунала лорд Джеффри Лоуренс зачитывал приговор, человека уводили. Двенадцать смертных приговоров — одиннадцать присутствовавшим и один заочно Мартину Борману, — три пожизненных, четыре срока, три оправдания. Гилберт встречал осуждённых в камерах и записывал первую реакцию.
Риббентроп: «Смерть! Теперь я не смогу написать свои прекрасные мемуары». Кейтель: «Повешение — вот чего я, по крайней мере, надеялся избежать». Йодль был оскорблён не смертью, а верёвкой: расстрел он принял бы как солдат. Заукель дрожал. Кальтенбруннер бормотал, что такого не заслужил.
Улыбались трое, и по разным причинам. Ганс Франк, бывший генерал-губернатор оккупированной Польши, выслушал приговор спокойно и сказал Гилберту: «Я заслужил это и ожидал этого, как всегда вам и говорил». Он принял католичество в тюрьме, передал обвинению собственные дневники — тридцать восемь томов, которые стали главным доказательством против него, — и в апреле произнёс в зале фразу, вошедшую в учебники: «Пройдёт тысяча лет, а вина Германии не будет смыта». Правда, в последнем слове он частично от неё отрёкся, заявив, что преступления союзников эту вину уже уравновесили. Его улыбка 1 октября была улыбкой человека, который получил ожидаемое.
Артур Зейсс-Инкварт пожал плечами: «Учитывая положение вещей, другого я и не ждал. Всё в порядке». Юлиус Штрейхер встретил приговор словами «Конечно, я этого ожидал» — и вызовом на лице. Для него трибунал был «еврейской местью», о чём он говорил открыто. На эшафоте 16 октября он выкрикнул нацистское приветствие.
Геринг, которого хроника чаще всего показывает ухмыляющимся, в момент приговора как раз не улыбался. У него отказали наушники, он жестом показал, что не слышит, дождался исправления, выслушал и вышел. В камере, по записи Гилберта, он был бледен, руки дрожали.
Над чем не смеялись
Единственное, что не вызвало смеха ни у кого, — фильм о лагерях 29 ноября 1945 года. Гилберт сидел в двух шагах от скамьи и фиксировал лица: Геринг отвернулся, Франк тяжело сглатывал, Функ плакал, Штрейхер смотрел не отрываясь. Шпеер позже признавал общую ответственность руководства рейха, Ширах публично отрёкся от Гитлера. Но подлинного раскаяния трибунал не дождался почти ни от кого, и смех подсудимых — часть этого отсутствия.
Что увидели психологи
Психиатр Дуглас Келли, обследовавший подсудимых до Гилберта, и сам Гилберт провели всем тесты на интеллект и тесты Роршаха. Коэффициент интеллекта оказался выше среднего: у Шахта — 143, у Зейсс-Инкварта — 141, у Геринга — 138. Келли в книге «22 камеры Нюрнберга» (1947) заключил, что перед ним не безумцы, а расчётливые честолюбцы, каких можно найти в любой стране. Гилберт в «Нюрнбергском дневнике» (1947) настаивал на выраженной психопатии Геринга и деформациях личности у остальных.
Спор продолжился. В 1975 году психологи Флоренс Миале и Майкл Селзер нашли в нюрнбергских тестах признаки патологии. В 1976-м Молли Харроуэр смешала протоколы подсудимых с протоколами обычных американцев и предложила экспертам отличить одни от других — эксперты не справились. Историк психиатрии Джоэл Димсдейл в книге «Анатомия зла» (2016) приходит к выводу, который неприятен, но честен: тесты не выявили ничего, что отделяло бы руководителей рейха от людей, никого не убивавших. Их смех не был симптомом. Он был выбором.
Эпилог
Геринг просил заменить повешение расстрелом — Контрольный совет отказал. В ночь на 16 октября он покончил собой. Остальных десятерых повесили в спортивном зале тюрьмы. Франк, по словам присутствовавших, шёл на эшафот с той же лёгкой улыбкой и успел поблагодарить за обращение в заключении.
Хроника пережила всех участников.
В коллективной памяти смех подсудимых звучит громче, чем звучал в зале, — но и приглушённый, он объясняет, зачем Нюрнберг был нужен. Суд не рассчитывал на раскаяние. Он фиксировал его отсутствие — публично, под протокол, при переводе на четыре языка.
