Сорок дней, которые делили жизнь надвое
Главным поводом назвать женщину «нечистой» были роды и всё, что с ними связано. В Волынской губернии, как свидетельствуют этнографические записи конца XIX века, крестьяне «повсеместно о женщинах во время регул и после родов иначе не скажут, как „нечиста“». Причём это касалось не только окружающих — сами женщины говорили о себе так же. Понятие о женщине как о существе нечистом было распространено далеко за пределами Малороссии: его фиксировали в Томской, Нижегородской, Тульской губерниях, в северных и северо-восточных землях.
Срок «нечистоты» после родов составлял сорок дней — срок, который в христианской традиции восходил к ветхозаветному установлению. По книге Левит, женщина, родившая мальчика, оставалась нечистой семь дней, а затем ещё тридцать три дня должна была «сидеть, очищаясь от кровей своих». Если рождалась девочка, срок удваивался: две недели нечистоты и шестьдесят шесть дней очищения. В народной традиции эти сроки чаще всего сходились к сорока дням — числу, которое в крестьянской культуре вообще имело сакральное значение. Сорок дней длилась опасность, исходящая от новорождённого и покойника, сорок недель длилась беременность, и сорок дней молодая мать считалась «сырой», «грязной», «нечистой».
Но дело было не только в физиологии. Как объясняют современные исследователи, «ритуальная нечистота» женщины в традиционной культуре понималась как соприродная нечистоте новорожденного и покойника. Женщина, дающая жизнь, оказывалась причастна к потустороннему миру — к той самой сфере, откуда приходит новая жизнь и куда уходит старая. Её тело на время становилось порогом между мирами, а порог — место опасное. Отсюда и запреты, которые сегодня кажутся абсурдными, но в системе крестьянского мировоззрения были абсолютно логичными.
Что нельзя было делать «нечистой»
Запреты для «нечистой» женщины были обширны и касались самых разных сторон быта. Ей не следовало ничего предпринимать или начинать в работе — «ибо работа или предприятие ей не удастся, не будет спориться». Нельзя было печь хлеб, солить огурцы или капусту, пахтать масло, варить варенье — всё это, по поверьям, должно было испортиться, скиснуть или сгнить. Нельзя было доить коров и даже прикасаться к молочным продуктам. Нельзя было подходить к кадкам с огурцами и капустой, к бочкам с пивом, мёдом и квасом — от прикосновения «нечистой» всё это скисало. Если «нечистая» женщина взбиралась на фруктовое дерево, фрукты осыпались, их потачали черви, а само дерево усыхало. Ей нельзя было рвать фрукты и овощи, сажать растения и цветы — вырванное сгниёт, посаженное не будет расти.
Эти запреты не были уникальным русским изобретением. Этнографы отмечают, что аналогичные верования существовали у германских народов, а ещё в античности Плиний писал, что если женщина в период «нечистоты» подходит к виноградному суслу, вино скисает, а полевые плоды от её прикосновения становятся бесплодными. Но в русской деревне эти представления приобрели особенно устойчивый и всеобъемлющий характер.
Очищение было не менее строгим ритуалом, чем сама «нечистота». До 1920-х годов повитуха, принимавшая роды, оставалась в доме родившей женщины около трёх дней. Существовал особый обряд «размывания рук» — смывание с повитухи «нечистоты», связанной с появлением ребёнка. Смысл обряда был в том, чтобы вернуть женщину из пограничного состояния в мир людей, отделить её от той потусторонней силы, через которую она прошла.
«Нечистая сила» в женском облике
Второе значение слова «нечистая» было куда более зловещим. Так называли женщин, которых подозревали в связи с нечистой силой — ведьм, колдуний, «вещиц». В севернорусских поверьях ведьма имела множество имён: ведунья, вещица, знатуха, колдунья, ерепица, волхва, воровейка. В сибирской деревне женских демонологических персонажей знали как «ведьму, вещицу, труболётку, вокхидку, колдовку». Считалось, что такая женщина «при случае с помощью нечистой силы превращается в вещицу» — оборотня, способного оборачиваться сорокой и «вынимать телят из коров и младенцев из утроб».
Особое место занимали кликуши — женщины, подверженные истерическим припадкам, во время которых они кричали, бились в конвульсиях и выкрикивали «скверные» слова. В деревенской Руси кликушество считалось «особым видом нервных женских болезней» и было чрезвычайно распространено. Одним из основных проявлений кликушества в рассказах стали истерические припадки, связанные с вселением в женщин «злого начала» — бесов. Но за этой демонологической оболочкой скрывалась вполне реальная социальная драма: «Всего чаще кликушество вызывается несчастной любовью, выдачей насильно замуж, вообще женской недолей». Став кликушей, женщина могла выразить свои желания открыто и резко, чего в обычной жизни ей было не позволено. Нечистая сила оказывалась её единственным союзником в мире, где у неё не было других прав.
Была и ещё одна, почти бытовая категория «нечистых» — неаккуратные женщины. В северных говорах фиксировались слова «нечистоплотка», «нечистотка», «нечуваша» — так называли нерях и грязнуль. Но это значение было периферийным. Главное же — ритуальное и демонологическое — определяло отношение к женщине на протяжении веков.
«Нечестные» и «нечистые»: сходство, которое обманчиво
Существовало ещё одно, смежное понятие — «нечестная». В псковских и других северо-западных говорах так называли девушку, потерявшую девственность до замужества. «Фесигда́ де́фки храни́ли честь, а кото́ръя ничёснъя, ту́ю бракова́ли, с ней и де́вушки ходи́ть отка́зываюць». Таких девушек не брали замуж, парни их избегали, а если «нечестная» выходила замуж, ей могли надеть хомут — знак позора.
«Нечестная» и «нечистая» — слова разные, но логика у них одна. Обе категории обозначали женщину, которая вышла за пределы дозволенного и нарушила установленный порядок. Только в одном случае этот порядок был телесным и ритуальным, в другом — социальным и нравственным. Девушка, потерявшая честь, становилась «нечестной» в глазах общины. Женщина, родившая ребёнка или вступившая в связь с «нечистой силой», становилась «нечистой» в глазах сакрального мира. И та, и другая оказывались за порогом нормальной жизни.
Что осталось в сухом остатке
Понятие «нечистой женщины» в русской культуре — это не просто пережиток тёмного прошлого. Это точный индикатор того, как традиционное общество выстраивало границы между порядком и хаосом, между жизнью и смертью, между своим и чужим. Женщина в этой системе была существом двойственным: она давала жизнь и она же считалась опасной. Её тело было точкой, где эти противоположности пересекались, и общество пыталось управлять этой точкой через запреты, обряды и клеймо «нечистоты».
Сегодня эти представления кажутся архаикой. Но стоит помнить, что ещё сто лет назад в русской деревне они были живой реальностью, определявшей повседневную жизнь миллионов людей. И если мы хотим понять, откуда взялись многие стереотипы о женской «природе» и «предназначении», которые до сих пор нет-нет да и всплывают в общественных спорах, начинать нужно именно с этих сорока дней, с запрета доить корову, с обряда размывания рук и с криков кликуши, в которых звучала не нечистая сила, а женская доля, не находившая себе другого голоса.
