Немцы, которые стали Козодавлевами: как иностранные фамилии русифицировались при Петре и Екатерине
Герард Фридрих Миллер приехал в Петербург в 1725 году двадцатилетним студентом из Вестфалии, прожил в России пятьдесят восемь лет, объездил Сибирь, собрал архив, которым историки пользуются до сих пор, и умер в Москве как Фёдор Иванович Миллер. Никто его не заставлял. Он не принял православия, не женился на русской боярышне, не просил о перемене имени. Просто так работала машина: русский документ требовал имени и отчества, а Фридрих и Герард в этой машине не помещались. Фридрих стал Фёдором — равенство, которое к тому времени уже закрепилось: внук Петра, голштинский принц Карл Петер Ульрих, сын Карла Фридриха, въехал в Россию и сделался Петром Фёдоровичем. Отчество Иванович Миллеру досталось, судя по всему, по умолчанию — Борис Унбегаун, автор главной книги о русских фамилиях, отмечал, что иностранцам, чьё отцовское имя не поддавалось переводу, канцелярия нередко выдавала универсальное «Иванович».
Так в XVIII веке в России обходились с тысячами людей. Фамилии при этом трогали реже, чем имена, — но когда трогали, получались конструкции, за которыми немецкое или шотландское происхождение уже не угадаешь.
До Петра: приказная привычка
Переделка иностранцев началась задолго до Петра. Посольский и Иноземский приказы ещё в XVII веке записывали служилых немцев, шотландцев и голландцев по русскому образцу. Шотландец Джордж Лермонт, попавший в плен при взятии Белой в 1613 году и перешедший на московскую службу, в документах — Юрий Андреевич Лермонт, а его дети уже Лермонтовы: к чужой основе приросло русское -ов, и через полтора века эту фамилию носил поэт.
Унбегаун описал три пути, которыми фамилия иностранца становилась русской. Первый — простая транскрипция без перемены формы: Брюс, Гордон, Лефорт. Второй — присоединение русского суффикса, как у Лермонтовых. Третий — переосмысление, когда чужое слово в устах писцов и соседей подгонялось под знакомое русское. Классический пример — шотландские Гамильтоны, служившие Москве с XVI века: в приказных книгах они Гамонтовы, а потом, через созвучие с хомутом, — Хомутовы. Ещё один — ливонские дворяне Кос фон Дален, из которых получились Козодавлевы: Осип Петрович Козодавлев был министром внутренних дел при Александре I и носил фамилию, которая звучала как насмешка над козами, а происходила из Прибалтики.
Полное слияние приставки с фамилией — тот же механизм. Фон Визены, ливонцы, взятые в плен при Иване Грозном, через двести лет стали Фонвизиными. Пушкин в 1824 году выговаривал брату: «Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехрист? он русский, из перерусских русский».
Пётр: иностранцы нужны, но по-русски
Манифест 1702 года звал иностранцев в Россию и гарантировал им свободу вероисповедания. Насильственного обращения при Петре не было, никакого указа о перемене фамилий тоже. Но Табель о рангах 1722 года поставила иностранца в ту же бюрократическую вертикаль, что и русского дворянина, а значит — в тот же формуляр: чин, имя, отчество, фамилия.
Результат виден в любом списке петровских сподвижников. Хайнрих Иоганн Фридрих Остерман — Андрей Иванович Остерман. Бурхард Кристоф фон Мюнних — Христофор Антонович Миних. Якоб Брюс — Яков Вилимович. Патрик Гордон — Пётр Иванович. Витус Йонассен Беринг — Иван Иванович. Португалец Антонио де Виейра, первый петербургский генерал-полицмейстер, — Антон Мануилович Девиер. Генерал Бауэр — Родион Христианович Боур. Фамилии в этих случаях сохранялись, но проходили через русскую фонетику и орфографию, и обратно их потом восстанавливали с трудом. Имена же менялись по устоявшейся таблице соответствий: Иоганн — Иван, Генрих — Андрей, Вильгельм — Василий или Вилим, Фридрих — Фёдор, Теодор — Фёдор, Георг — Егор или Юрий.
Отдельная история — крещение. Иностранец, принимавший православие, получал новое имя при купели, а отчество нередко — по крёстному отцу. Так случилось с самой императрицей: Марта Скавронская стала Екатериной Алексеевной, потому что крёстным её был царевич Алексей Петрович. Отчество по крёстному — старая русская практика, и для иностранцев она работала как универсальный ключ: там, где родного отца звали Иоахим или Готлиб, при крещении появлялся русский «отец» с понятным именем.
Отчество, которого не было
Самое любопытное в этой истории — не фамилии, а отчества. У немца, француза или шотландца отчества не существовало, но русская канцелярия без него работать не могла, и его создавали — переводом, по аналогии или, если ничего не подходило, наугад.
Иоганн Якоб Сиверс, лифляндец и наместник Екатерины в Новгороде и Твери, стал Яковом Ефимовичем: отца звали Иоахим, и писцы сочли, что ближе всего к нему русское Ефим. Генрих Людвиг фон Николаи, воспитатель будущего Павла I, — Андреем Львовичем: Людвиг превратился во Льва. Самый известный случай — Михаил Богданович Барклай-де-Толли: его отец Вейнгольд Готтард, и имя Готтард, как и Готлиб, Готфрид, Теодор, передавалось русским Богдан — буквальным переводом «данный Богом». Унбегаун отдельно останавливался на этом Богдановиче как на самом типичном «переводном» отчестве XVIII века: его носили десятки лифляндцев и курляндцев, у которых в метриках стояло совсем другое.
Фамилии при этом шли своим путём. Там, где немецкое слово звучало для русского уха терпимо, его оставляли: Сиверс, Бенкендорф, Пален. Там, где не выговаривалось, — ломали. Так голландский инженер Иван Иванович Гаф в бумагах Адмиралтейства превращался то в Гафа, то в Гофа; так французские Дебриньи делались Дебриньевыми, а итальянские Кваренги в устной речи — Гваренгиями. Самый крайний вариант — полная русская фамилия вместо иностранной — был редкостью и случался почти исключительно при крещении детей от смешанных браков или при записи в податное сословие, где фамилией становилось русифицированное имя отца: сын Фёдора Миллера мог оказаться в ревизской сказке Фёдоровым. Именно так, через отчество, а не через перевод Шмидта в Кузнецова, иностранная семья в третьем поколении окончательно теряла след происхождения.
Екатерина: немцы по вызову
Сама Софья Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, принявшая православие в 1744 году, стала Екатериной Алексеевной — имя в честь Екатерины I, отчество вслед за ней же, безо всякой связи с собственным отцом Христианом Августом. Императрица знала механизм на себе и пользовалась им без стеснения: при её дворе Фридрихи становились Фёдорами так же привычно, как при Петре.
Но Екатерина открыла и другой путь, который как раз русификации не дал. Манифесты 1762 и 1763 годов пригласили в Россию колонистов, и на Волгу за несколько лет переехало около 27 тысяч человек, в основном из Гессена, Пфальца и Вюртемберга. Они селились компактно, вели метрики на немецком, венчались в лютеранских и католических приходах — и в их фамилиях ничего не менялось. Кауфманы, Шнайдеры, Гофманы жили в Поволжье полтора века под собственными именами, и русские суффиксы к ним не прирастали, потому что некому было прирастать: канцелярия знала колониста по реестру, а не по отчеству. Та же картина у балтийских немцев: Остзейский край сохранил немецкое делопроизводство до 1880-х, и фон Пален оставался фон Паленом, пока ему не приходилось служить в Петербурге.
Отсюда простой вывод, который делают и Унбегаун, и исследовавший немецкие фамилии в России Александр Суперанский: русификация шла не по национальности, а по службе. Менялся тот, кто входил в русский формуляр — чин, присяга, ревизия, брак в православной церкви. Кто жил своей общиной, оставался собой.
