Имя Салтычихи знает каждый, кто хоть раз открывал учебник истории. Кровавая помещица, замучившая до смерти более сотни крепостных, стала символом зверства и безнаказанности. Но в тени этой фигуры остался другой, не менее жуткий персонаж. Николай Струйский, владелец пензенского имения Рузаевка, по некоторым данным, превзошел Салтычиху по числу жертв. И при этом избежал наказания — ему удалось то, что не удалось ей. Почему же суд оказался слеп к зверствам этого человека, а его имя сегодня почти забыто?
Помещик-самодур: театр одного зверя
Николай Еремеевич Струйский был, по выражению современников, «типом помещика-самодура», порожденным крепостным правом . Он служил в лейб-гвардии Преображенском полку, но вышел в отставку в чине прапорщика и навсегда поселился в своем имении Рузаевка, где владел почти тысячей душ крепостных .
Главным развлечением этого человека был театр — не обычный, а кровавый. Струйский обожал ролевые игры: он придумывал преступление, назначал среди крестьян обвиняемых и свидетелей, устраивал допросы и сам вершил суд . В подвале под парадной комнатой была устроена пыточная камера с коллекцией орудий пыток . Приговоры выносились реальные. По некоторым данным, на счету Струйского было более ста загубленных душ .
Особой «изюминкой» его забав был домашний тир с живыми мишенями. Струйский заставлял крестьян бегать голышом и издавать звуки, а сам палил по ним из ружья, чтобы поднять себе настроение . Как писал пензенский губернатор князь И. М. Долгорукий, знавший Струйского лично: «От этого волосы вздымаются! Какой переход от страсти самой зверской к сочинению стихов» .
Кровавый поэт: «Парнас» над пыточной
В этом и заключалась главная парадоксальность личности Струйского. В верхнем этаже своего дома он устроил кабинет, который назвал «Парнасом» . Там он сочинял стихи, запираясь от семьи и домочадцев, и там же держал коллекцию оружия на случай покушений со стороны крестьян . По сути, «Парнас» находился над пыточной — и это символическое соседство как нельзя лучше характеризует натуру помещика .
Струйский был патологическим графоманом. Он закупал французскую бумагу, выписывал шрифты из-за границы и учредил в Рузаевке собственную типографию, считавшуюся одной из лучших в России . Свои стихи он печатал роскошными томами и рассылал знакомым и даже императрице Екатерине II. Качество этих стихов оценил Гаврила Державин, написавший о Струйском: «… по имени струя, А по стихам — болото» . Сам же Струйский считал себя гением. При чтении своих произведений он впадал в такой экстаз, что щипал слушателей «до синих пятен» .
Есть в этой истории и светлый штрих: одна из дочерей Струйского, Александра, ставшая женой декабриста, прославилась своей благотворительностью в Сибири . Но кровавая репутация отца не давала покоя семье еще долгие годы.
Суд над зверем: как Струйский ушел от петли
Салтычиху в итоге заточили в монастырь. Почему же Струйский избежал подобной участи? Ответ кроется в двух обстоятельствах: в его «творческой» натуре и в социальной иерархии того времени.
Князь Долгорукий, который видел все своими глазами, сам задавался вопросом: «Ежели это было подлинно так, то чего смотрело правительство?» . Но у правительства были веские причины закрывать глаза. Во-первых, крепостные не имели права жаловаться на помещика: по Уложению 1649 года доносы крестьян на господ не принимались . Во-вторых, Струйский был богат и находился в связях с влиятельными людьми, включая графов Орловых . Местная полиция предпочитала не связываться с таким помещиком .
Сам Струйский, скорее всего, страдал психическим расстройством — современники называли его «несомненным маньяком» . Но в ту эпоху это не было смягчающим обстоятельством — скорее, наоборот, делало его еще более опасным. Однако если Салтычиха была признана виновной, то Струйскому, по сути, сошло с рук. Как писал Долгорукий: «Как видно, это ему сошло безнаказанно: он был счастливее своей современницы, известной Салтычихи» .
Судебные разбирательства против Струйского все же были — например, дело о доведении крепостного до самоубийства истязаниями в 1786 году, а также дела в 1818-1820 годах о смерти его сына Леонтия Николаевича . Однако суд ограничивался формулировками вроде «оставить в подозрении» и «церковное покаяние» . По сути, помещик, убивавший людей из ружья как мишени, отделался монастырской епитимьей.
Исторический парадокс
История Николая Струйского — это не просто рассказ о жестоком помещике. Это история о том, как крепостное право создавало чудовищ, а судебная система защищала их только потому, что они были дворянами. Струйский был «счастливее» Салтычихи, потому что его зверства не попали в тот «неудобный» для власти масштаб, который требовал публичной расправы.
Сегодня о нем помнят разве что библиофилы, ценящие его роскошные издания, да краеведы Пензенской области. Но если заглянуть в историю чуть глубже, становится страшно: человек, который расстреливал людей как уток, сочинял стихи, печатал их на лучшей бумаге и дарил императрице. И у него даже не отобрали имение. Вот такая она, оборотная сторона «золотого века» российского дворянства.
