Ночь, когда Сталина вынесли из Мавзолея: почему граждане СССР сделали вид, что не заметили этого
Вечером 31 октября 1961 года Красную площадь оцепили. Прохожим объясняли: репетиция парада к 7 Ноября. Главное происходило за фанерными щитами, которыми закрыли вход в Мавзолей. К утру на фасаде осталось одно слово — «Ленин», а за Кремлёвской стеной лежал человек, при имени которого ещё восемь лет назад вставал зал. Страна узнала об этом из газет, и реакция её оказалась совсем не такой, какой можно было ждать от народа, который в марте 1953-го давил друг друга на Трубной площади.
Как решение приняли за один день
XXII съезд КПСС работал с 17 по 31 октября 1961 года. Съезд помнят по программе построения коммунизма к 1980 году, но его главное практическое дело было сделано 30 октября, в предпоследний день. Слово взял первый секретарь Ленинградского обкома Иван Спиридонов и от имени ленинградской парторганизации предложил вынести тело Сталина из Мавзолея. Его поддержали москвич Пётр Демичев, украинец Николай Подгорный, глава правительства Грузии Гиви Джавахишвили.
Самым запоминающимся было выступление Доры Лазуркиной — старой большевички, прошедшей лагеря и ссылку. Она сказала, что всегда советуется с Ильичом, и накануне он будто встал перед ней живой и произнёс: ему неприятно быть рядом со Сталиным, который принёс партии столько бед. Зал аплодировал. Так в 1961 году спиритизм стал аргументом на партийном съезде.
Постановление приняли единогласно. Формулировка была точной: дальнейшее сохранение саркофага с гробом Сталина в Мавзолее признать нецелесообразным, поскольку серьёзные нарушения им ленинских заветов, злоупотребления властью и массовые репрессии против честных советских людей делают невозможным оставление его тела рядом с Лениным.
Что происходило за фанерой
Ход операции восстанавливается по воспоминаниям её участников — командира Кремлёвского полка Фёдора Конева и начальника 9-го управления КГБ Николая Захарова. Руководил комиссией Николай Шверник. Присутствовали Демичев, Шелепин, Джавахишвили. Первый секретарь ЦК компартии Грузии Василий Мжаванадзе, которого тоже назначили в комиссию, сослался на простуду и не приехал — деталь, которую современники сочли говорящей.
Солдаты полка выкопали могилу у стены, рядом с могилой Калинина. Тело переложили из саркофага в обычный деревянный гроб, обтянутый крепом. С мундира сняли золотую звезду Героя Социалистического Труда, золотые пуговицы заменили латунными. Шверник, по свидетельству Конева, плакал. Могилу засыпали землёй; по одним воспоминаниям, сверху положили железобетонные плиты, по другим — обошлись без них. Ни репортажа, ни официального сообщения о самом захоронении не было: страна прочла постановление съезда в «Правде», а 7 ноября увидела, что парад принимают с трибуны Мавзолея, на которой осталась одна фамилия.
Почему страна не вышла на улицы.
Главный вопрос — почему не повторился 1956 год. Тогда, после «секретного доклада», Тбилиси взорвался: в начале марта на улицы вышли тысячи людей, дело дошло до стрельбы, погибли десятки человек. Эти события подробно описаны в исследованиях историка Владимира Козлова о массовых беспорядках хрущёвской эпохи. Казалось бы, вынос тела — повод куда более наглядный, чем закрытый доклад. Но в 1961-м Грузия промолчала.
Объяснений несколько, и ни одно не исчерпывающее. Во-первых, память о расстреле 1956 года была свежей — власть показала, что стрелять будет. Во-вторых , грузинское руководство провело решение через собственных представителей: Джавахишвили выступал на съезде и стоял у могилы, и республика формально сама «попросила» вынести тело. В-третьих, в Гори, родном городе Сталина, памятник ему не тронули — он простоял до 2010 года, пережив и советскую власть, и Хрущёва, и Брежнева. Было ли это сознательной уступкой Москвы или местной инерцией, документы не говорят, но для Грузии это стало знаком, что добивать не будут.
За пределами Грузии протестовать было некому. Пять лет десталинизации, реабилитация сотен тысяч людей, возвращение из лагерей — всё это уже изменило страну. В 1953 году толпа шла к гробу, в 1961-м та же толпа стояла в очереди к одному Ленину и не задавала вопросов.
Что говорят письма и опросы
Реакция была, только не на площадях. Историк Юрий Аксютин, собиравший в 1990-е ретроспективные опросы людей, заставших оттепель, получил неудобный для любой схемы результат: у значительной части респондентов решения XXII съезда не вызвали ни одобрения, ни возмущения — их просто приняли к сведению. Те, кого коснулись репрессии и реабилитация, чаще говорили о справедливости; часть фронтовиков старшего поколения — об обиде за Победу. Но и те и другие помнили это как частный разговор на кухне, а не как поступок.
Письма, шедшие в ЦК, в «Правду», в редакции журналов после съезда, изучала британский историк Полли Джонс. Картина получается двойственная. Одни корреспонденты требовали идти дальше — посмертно исключить Сталина из партии, судить его соратников. Другие спрашивали, зачем тревожить мёртвых и кто теперь ответит за Победу. Третьи, самые осторожные, интересовались, не поторопились ли и не придётся ли через несколько лет снова всё переписывать. Последние, как выяснилось, были самыми проницательными.
Думаю, дело в том, что к 1961 году массовое сознание уже научилось не реагировать на повороты официальной линии. Перенос тела воспринимался как ещё одно решение «наверху», которое не требует участия снизу. Это и был главный результат хрущёвской десталинизации: она сняла сакральность с фигуры, но не породила гражданской позиции ни за, ни против.
Волна переименований
Зато последствия съезда страна увидела быстро. 10 ноября 1961 года Сталинград стал Волгоградом. За ним — Сталино стало Донецком, Сталинабад — Душанбе, Сталинск — Новокузнецком. Снимали памятники — их по стране были тысячи, от бронзовых до гипсовых в парках культуры. Переименовывали улицы, заводы, колхозы. Это было самым заметным и самым обсуждаемым следствием, потому что касалось не умершего вождя, а повседневной географии.
Единственной публичной художественной реакцией стало стихотворение Евгения Евтушенко «Наследники Сталина», опубликованное в «Правде» 21 октября 1962 года — через год после выноса и только с личной санкции Хрущёва. Строки о гробе, который «чуть дымился», и о Сталине, который «лишь отдохнуть прикорнул», читали вслух и переписывали. Но это была реакция, разрешённая сверху, и она ничего не говорила о том, что думали молчавшие.
Чем это закончилось
Через девять лет, в 1970 году, на могиле Сталина установили бюст работы Николая Томского. Брежневская эпоха не реабилитировала Сталина открыто, но вернула ему место в ряду «выдающихся деятелей» у Кремлёвской стены. Выходило, что ночная операция 31 октября была не концом истории, а её серединой.
Самое важное в той ночи — не слёзы Шверника и не замена золотых пуговиц на латунные. Важно, что страна, восемь лет назад обезумевшая от горя, встретила перенос тела тишиной. Власть прочитала эту тишину как согласие. Правильнее было бы прочитать её как равнодушие — и тогда стало бы понятно, почему через полвека вопрос об отношении к Сталину всё ещё стоит открытым.
