Весной 1814 года русские солдаты впервые за всю историю вошли в Париж. Для одних это было торжеством справедливости — они отомстили за Москву. Для других — шоком: «варвары», которых французская пропаганда годами рисовала людоедами, оказались вовсе не такими. Но за парадной картиной «благородных победителей» скрывалась куда более сложная реальность. Русская армия во Франции вела себя по-разному: от образцовой дисциплины до откровенного мародёрства, от попыток наладить мирную жизнь до насилия над местными жителями.
Париж, который ждал худшего
Когда союзные войска подошли к Парижу в марте 1814 года, парижане были в панике. Наполеоновская пропаганда годами убеждала их, что казаки — это дикие орды, которые грабят, насилуют и убивают всех на своём пути. Газеты писали о «зверствах», которые якобы творили русские в Германии и Польше. Люди ждали мести за сожжённую Москву.
Реальность оказалась иной — но не идеальной. Преступления со стороны союзников в основном сводились к «оприходованию того, что плохо лежит», а сколько-нибудь массовых случаев грабежей, изнасилований и убийств практически не было. Русское командование изо всех сил старалось показать побеждённым европейцам, что их покорила армия цивилизованных людей. Александр I лично распорядился, чтобы нижние чины не смели появляться на улицах Парижа без надобности. Но полностью избежать эксцессов не удалось.
Казаки: «агнцы» и грабители в одном лице
Казачьи полки стали главным символом русской оккупации — и главным источником конфликтов. Французский писатель Виктор Гюго, видевший казаков своими глазами, называл их «агнцами» — смирными и вежливыми. Но это была лишь одна сторона медали. Юридические документы Реймсского университета, изученные исследователями, показывают, что русские во Франции «не чуждались воровства и грабежа» — причём воровали не только вишни в имениях, но и вещи куда более значительные.
Особенно отличились нерегулярные казачьи части. Именно с ними связаны отдельные факты притеснения местного населения. Вокруг Парижа «орды мародёров» грабили дома, воровали лошадей и скот, а в конце концов сжигали амбары и постройки. Русские генералы с беспокойством доносили, что австрийские мародёры «шатаются по деревням», но и их собственные казаки не всегда отставали. Один из сельских домов был атакован казачьим разъездом из десяти человек с целью грабежа.
При этом важно понимать контекст: мародёрство было распространено во всех союзных армиях. Прусские и баварские солдаты грабили не меньше, а иногда и больше. Но именно казаки, как самые экзотичные и заметные, стали символом «варварства» в глазах французов.
Вторая оккупация: корпус Воронцова
После «Ста дней» Наполеона и битвы при Ватерлоо союзники оккупировали Францию повторно — на этот раз надолго. По Парижскому договору ноября 1815 года был сформирован русский оккупационный корпус численностью около 30 тысяч человек. Он входил в состав 150-тысячной оккупационной армии под общим командованием герцога Веллингтона и составлял примерно пятую её часть. Командиром корпуса был назначен генерал-лейтенант Михаил Воронцов — человек, которого Александр I лично выбрал «в знак доверия, заслуженного военными талантами и непрестанной заботой о дисциплине».
Корпус расположился на северо-востоке Франции, со штаб-квартирой в Мобеже. В его состав входили 9-я и 12-я пехотные дивизии, 3-я драгунская дивизия, два казачьих полка, пионерная рота и артиллерийские части. К моменту вывода корпуса из Франции в 1818 году по штатному положению в нём состояло более 30 тысяч человек.
Преступления и наказания
Воронцов получил корпус в состоянии, далёком от идеального. Солдаты были измотаны долгой войной, плохо снабжались и прибегали к мародёрству и грабежу. Генерал Паскевич, командовавший одной из дивизий, быстро наладил продовольственную часть: потребовал, чтобы все полки получали ежедневно по фунту мяса и чарке водки на человека — и мародёрство прекратилось.
Но преступления не исчезли полностью. Наиболее распространёнными правонарушениями в корпусе оставались воровство и драки — «что неудивительно в условиях военной оккупации». Статистика правонарушений, собранная исследователями, показывает: за воровство осудили 40 человек, за побеги — 28, за убийства — 13 (из них 3 — за убийства сослуживцев). За три года оккупации из корпуса сбежали или предприняли попытку сбежать 319 человек — менее 1% личного состава.
Воронцов был строг и не сомневался в необходимости наказаний. В своих приказах он неоднократно предупреждал, что будет строго наказывать даже за небольшие проступки, если они наносят вред хозяйствам французов. При этом он требовал от местных властей «непременно гласного наказания для французов, совершавших преступления против русских». Так в октябре 1815 года двое местных жителей, убивших казака, были осуждены на смертную казнь — и об этом было объявлено публично.
Конфликты на бытовой почве
Юридические документы сохранили множество свидетельств конфликтов между русскими солдатами и французами. В марте 1815 года француз увидел на улице русского, который шёл с саблей наголо и «с таким наглым видом», что француз не выдержал и высказался нелицеприятно. Русский ответил тем же, затем собеседники перешли от слов к делу: русский взялся за саблю, а француз обезоружил его ударом трости. Порой русские доходили до того, что оскорбляли парижанок в присутствии их мужей и в их собственных домах. Правда, случаев изнасилований в юридических документах зафиксировано довольно мало.
Конфликты чаще всего происходили в состоянии алкогольного опьянения. Воровство и пьянство были основными причинами дисциплинарных нарушений. Но были и более серьёзные эксцессы. В 1814 году в Шампани и near Лаон союзные войска совершили «целую серию зверств». Вокруг Ножан-сюр-Сен «орды мародёров» грабили дома, ломали мебель, разбивали зеркала, воровали простыни и одежду.
Французы, которые грабили вместе с русскими
Парадоксально, но иногда французы использовали оккупантов для сведения старых счетов с соотечественниками. Бывали случаи, когда француз занимался грабежом совместно с русскими «партнёрами». Одно из рассмотренных в суде дел было заведено по поводу убийства французами русского солдата.
Это не отменяет того факта, что оккупация была тяжёлым временем для французов. Но это показывает, что отношения между победителями и побеждёнными не сводились к простой схеме «жертвы и палачи». Это была сложная ткань из конфликтов, компромиссов, взаимных обид и occasional сотрудничества.
Почему русские вели себя именно так
Причин несколько. Во-первых, русская армия была измотана долгим походом. Солдаты голодали, не получали жалованья, были одеты в лохмотья. В таких условиях мародёрство становится способом выживания. Во-вторых, в армии было много нерегулярных частей — казаков, ополченцев, — которые не подчинялись той же дисциплине, что регулярные полки. В-третьих, сама война на территории Европы велась по правилам, которые допускали «кормление за счёт местного населения». Наполеон первым ввёл принцип «война должна кормить саму себя», и союзники, в том числе русские, следовали этой логике.
Но было и то, что отличало русскую армию от других. Воронцов стремился поддерживать дисциплину, наказывать виновных, налаживать отношения с местными властями. Он издавал приказы, проводил расследования, добивался наказаний. Это не всегда работало идеально, но это было. И французы это видели. Не случайно в октябре 1816 года «Moniteur» писал, что «русская армия смотрит на французов как на друзей и на своё пребывание во Франции как на способ помочь легитимной власти привести в порядок нацию».
Что осталось в памяти
Русская оккупация Франции 1814–1818 годов — это не история о «благородных победителях» и не история о «варварах». Это история о людях, оказавшихся в сложных обстоятельствах и ведших себя по-разному. Кто-то грабил, кто-то насиловал, кто-то пытался наладить мирную жизнь. Кто-то из французов боялся русских, кто-то видел в них защиту от более жестоких пруссаков и австрийцев.
Историки до сих пор спорят о масштабах насилия и мародёрства. Мемуаристы рисуют радужную картину, юридические документы — изнанку этой картины. Истина, как всегда, где-то посередине. Русская армия во Франции вела себя не идеально. Но она вела себя не хуже — а часто и лучше — других оккупационных армий той эпохи. И, возможно, именно это — самое честное, что можно сказать о той далёкой странице истории.
