Окопная «религия»: во что верили и кому молились советские солдаты перед боем

На передовой смерть — неотъемлемая часть «пейзажа». Она могла поджидать за каждым кустом, любого человека в любой момент. Человеческая психика устроена так, что постоянное нахождение в такой обстановке не могло пройти бесследно. На войне даже среди советских воинов — людей, которым внушали атеизм и материализм, — оживали древние суеверия. Фраза «в окопах не бывает атеистов» появилась не на пустом месте. Помимо молитв находилось место и для мистики: талисманы, приметы и та самая тихая внутренняя чуйка. Те, кто выжил и вернулся, были твердо уверены – от смерти спас не слепой случай, а высшие силы.

«Своего выстрела не услышишь»

Было даже своего рода общественное давление: если кто из бойцов вслух смеялся над смятением других и плевал на всякие приметы, то товарищи посматривали настороженно. Почему? Потому что ходила суровая присказка: «своего выстрела не услышишь». И «своего» здесь не в значении выстрелов, которые делает солдат, а того выстрела, которые нацелен в него. По сути — жуткая правда про пулю (которая быстрее звука), и про смерть. Очень часто долгую и мучительную. Казалось бы, куда уж рациональнее повод придумать что-то своё, хоть палец в кармане держать крест-накрест.

Так формировалось целое тайное знание примет войны — персональные способы договориться с фатумом. Одни поверья обещали удачу и возвращение домой; другие — предупреждали о чём-то плохом.

Талисман-оберег

Почти у каждого бойца была какая-нибудь вещица-оберег. Иногда казалось бы смешная мелочь — фотография девушки или мундштук, клочок письма, засохший клевер. Их хранили ближе к телу и никому не показывали — считалось, что если такой талисман увидит другой, то его сила испарится? Если оберег терялся – знакомые уже молча смотрели в сторону: такое к беде.

Мансур Абдуллин писал в своих воспоминаниях о случае, который довелось наблюдать лично. Танкист потерял свой оберег-мундштук. Перед боем, одолеваемый дурными предчувствиями, он был мрачнее тучи. К сожалению, примета сработала: в сражении танк был подбит и погиб весь экипаж.

Особый культ вырастал вокруг любимых лиц или строк — особого сокровенного письма от любимой или стихотворения Симонова «Жди меня». Оно было чем-то вроде щита от пуль; переписанное вручную стихотворение носили в левом нагрудном кармане рядом с сердцем.

Иногда солдаты из первой полученной пачки патронов прятали один — оставляли для салюта Победе. И ни под каким видом не трогали его до самого конца.

Даже во временных укрытиях находили свою логику: считалось, что снаряд не падает дважды в одну воронку. Спрятался там же после взрыва и чувствуешь себя невидимым для смерти.

«Паспорт смерти»

Государство пыталось внести порядок по-своему: каждому новобранцу выдавали небольшой черный посмертный медальон-капсулу, внутри которой была бумажка, чтобы указать имя фамилию, чтобы потом можно было опознать погибшего. Солдаты их не любили. Заполнять бумажку считалось сродни подписанию смертного приговора самому себе. Большинство просто выбрасывало содержимое прочь или переделывало капсулу под более приземленные нужды – например делали из них мундштуки для «козьих ножек».

Сегодня поисковики ломают голову над анонимными останками сотен тысяч солдат именно поэтому – эта суеверная перестраховка оказалась сильнее страха быть захороненным безымянно.

Фатальные предчувствия

Есть ещё тот психологический рубеж — когда человек будто заранее знает исход боя для себя лично. Стоило солдату ночью разоткровенничаться перед атакой («а знаешь... дом вспомнил, мать...»), как от него отходили подальше: молчаливый уговор между живыми не зазывать ненароком призраков на свою голову.

Иногда кто-то прямо говорил за несколько часов до гибели: чувствую свою смерть сегодня... Пусть психологи сейчас свидетельствуют об эффекте истощения нервов, но объяснить этот феномен только сухой медициной не получается и по сей день.

Коллективные приметы

Постепенно индивидуальные обычаи становились общими ритуалами компактных военных братств (полк, эскадрилья...). Сапёр носит с собой особый кусочек обсидиана, лётчик заводит традицию забираться в самолет только с правой ноги, пехотинец несет с собой горсть земли из родного места. Каждая подобная мелочь поддерживала бойцов в трудные минуты.

Рекордсмены среди суеверных были лётчики. Зацветшие степные маки нельзя было трогать ни под каким видом, жать руку экипажу перед взлётом – к беде, никогда нельзя говорить слово «последний полёт» – заменяли на «крайний». Перед вылетом не брились (это уж железно!), клали чёрствый хлеб в глубокий карман и старались избегать коллективных фотокарточек прямо перед боевым заданием.

Один летчик-штурмовик Николай Пургин так привык к «счастливой» гимнастёрке (протёртой местами до дыр), что без неё считал смертельным выходить даже в строевой наряд! На «губе» сидел, а от своих принципов не отступал.

Эхо традиций предков

Часть поверий наших красноармейцев пришла еще из царской армии. Не показывать на себе, куда ранило кого-то другого – иначе накличешь ту же беду себе, ничего нового не брать перед боем от друзей – сам отдашь душу вскоре. Запрет был на вещи убитых товарищей (одеть форму погибшего считалось запросто переложить его судьбу себе).

Впрочем, надо понимать, что в тяжелейшие дни эти суеверия отступали на задний план. И вещи с погибших товарищей снимали, и с немцев. И дрались как львы, несмотря ни на какие предчувствия. А во время артобстрела или бомбежки солдаты, даже некрещеные, молились. Это наглядно описано в замечательном романе Михаила Шолохова «Они сражались за Родину». «Господи, спаси! Не дай меня в трату, господи!» – шептал, сидя в окопе под артиллерийским обстрелом рядовой Звягинцев, чтобы потом, когда опасность миновала, оправдываться перед самим собой, – «Ведь вот до чего довели человека, сволочи! Оно, конечно, мне, как беспартийному, вся эта религия вроде бы и не воспрещается, а все-таки не очень… не так, чтобы очень фигуристо у меня получилось…»

Вера работала как броня души — потому что надежда под огнём артиллерии нужна ничуть не меньше окопа…