Есть одно наблюдение, которое сбивает с толку любого, кто листает старые адресные книги. Открываешь «Весь Петербург» за 1910 год — и страница за страницей идут Ивановы, Петровы, Фёдоровы, Смирновы. Открываешь телефонный справочник Софии — и там сплошь Ивановы, Петровы, Георгиевы. У болгар тот же суффикс, та же модель, та же неудержимая частотность. А вот у сербов — Петровичи, у поляков — Ковальские, у чехов — Новаки, Дворжаки. Славяне общие, а фамилии разошлись.
Русский вариант оказался в этом ряду самым однообразным. Два суффикса, -ов/-ев и -ин, покрывают, по подсчётам Бориса Унбегауна, автора классической монографии «Русские фамилии», подавляющее большинство русских фамилий — порядка девяти десятых. Как так вышло, что страна с сотней говоров и дюжиной локальных моделей именования выбрала одну?
Чей ты будешь
Начать нужно с грамматики. Суффикс -ов (после мягких согласных и шипящих — -ев) образует притяжательное прилагательное: Иванов — значит «Иванов сын», принадлежащий Ивану. Суффикс -ин делает то же самое с основами на -а: Илья — Ильин, Фома — Фомин, кошка — Кошкин. Никакой фамильной природы в этих словах изначально не было. Это ответ на вопрос «чей?», и в берестяных грамотах XII века такие формы уже стоят при именах, обозначая отца или хозяина.
Вся русская система идентификации человека строилась вокруг этого вопроса. Полная формула в документах XVI–XVII веков выглядела так: «Иван Петров сын Кузнецов». Первое — крестильное имя. Второе — отчество в форме притяжательного прилагательного, так называемое полуотчество. Третье — прозвище или отчество деда, которое и превращалось потом в фамилию. Все три звена одной модели.
Полуотчество на -ов не было равноправным с отчеством на -ович. Форму с «-вичем» простой человек не имел права носить, это была привилегия. К XVIII веку правило закрепили официально: писаться с «-вичем» дозволялось только высшим чинам, следующие разряды именовались полуотчеством, а прочие — вообще без отчества. Так что «Петров» и «Иванов» на протяжении столетий были социальным маркером: так писали тех, кому не полагалось большего.
Сначала — князья и Новгород
Фамилии в собственном смысле — наследственные, передающиеся из поколения в поколение — появились в русских землях поздно и сверху. Первыми их получили князья, и модель была топонимическая: Шуйские от Шуи, Вяземские от Вязьмы, Ростовские, Оболенские. Суффикс -ский указывал на владение, а не на отца.
Второй ранний очаг — Новгород. Владимир Никонов, крупнейший советский исследователь ономастики, отмечал, что у новгородского боярства родовые прозвания фиксируются с XIII–XIV веков, раньше, чем у московского. Иногда там встречается модель на -ич — от отчества, застывшего в качестве фамилии. Отголоски этого до сих пор живы в белорусской и польской традиции.
Московское боярство и служилые люди обзаводились фамилиями в XV–XVI веках, и здесь уже господствовал -ов. «Ономастикон» Степана Веселовского, свод древнерусских имён и прозвищ, собранный по актовому материалу, показывает механику: боярин по прозвищу Кобыла — его потомки Кобылины; Захарий Кошкин — Кошкины; Роман Юрьевич — Романовы. Прозвище, отчество, снова прозвище, и каждый раз к нему добавляется всё тот же «чей?».
Другие пути, которые не сработали
Русский язык знал и иные способы построить фамилию. От формы родительного падежа — Дурново, Хитрово, Живаго, Мертваго: буквально «сын Дурного», «сын Хитрого». Эта модель отмечена у нескольких десятков старых дворянских родов и дальше не пошла. На Русском Севере и в Сибири была своя форма на -ых/-их: Долгих, Черных, Седых — «из семьи Долгих», семейное прозвание во множественном числе. Эта модель до сих пор заметна в Вологодской, Архангельской областях и за Уралом, но за пределами своих регионов почти не распространилась.
Отдельная история — духовенство. Семинарии в XVIII–XIX веках нарочно давали воспитанникам «благозвучные» фамилии, чаще всего на -ский: Преображенский, Рождественский, Успенский. Модель яркая, но узкая: она принадлежала одному сословию, и когда сословие исчезло, воспроизводиться перестала.
Был ещё вариант оставить прозвище вообще без суффикса — Мороз, Соловей, Кулик. На Украине и в Белоруссии такие фамилии обычны, в великорусских губерниях они редки. Причина, по-видимому, та же, что во всей истории: писарь.
Человек с пером
Фамилии крестьянству — то есть большинству населения — давала не семейная традиция, а канцелярия. Ревизские сказки, рекрутские списки, метрические книги, писцовые книги: во всех этих документах человека надо было записать так, чтобы потом найти. И подьячий, а позже волостной писарь, делал ровно то, к чему привык, — отвечал на вопрос «чей?». У мужика по прозвищу Волк сына записывали Волковым, у Кузнеца — Кузнецовым, у Ивана — Ивановым.
Виктор Чичагов в работе «Из истории русских имён, отчеств и фамилий», вышедшей ещё в 1959 году, показывал, что именно эта формульность документов и стандартизировала модель: единственный способ склонять и сочетать записи в делопроизводстве требовал прилагательной формы. Прозвище «Мороз» плохо ложилось в оборот «сын такого-то», а «Морозов» — идеально.
Унбегаун подчёркивал другую сторону дела: фамилий у русских крестьян в массе не было очень долго. Исключение — Север, где государственные и черносошные крестьяне, не знавшие помещика и самостоятельно судившиеся, обзаводились наследственными прозваниями уже в XVI–XVII веках. В центральных крепостных губерниях крестьянин чаще всего до самой реформы 1861 года был просто «Иван Петров», а после реформы, при выкупных сделках и паспортных записях, полуотчество застыло и стало фамилией. Отсюда фантастическое количество Ивановых, Петровых, Васильевых, Фёдоровых — они произведены от отцовского имени напрямую, без всякого прозвища.
Последняя волна пришлась на 1930-е годы. Паспортизация 1932 года и колхозный учёт потребовали фамилии от каждого, и там, где её ещё не было, её снова давал писарь по той же схеме. Александра Суперанская, которая десятилетиями занималась русской антропонимикой, отмечала, что в отдельных деревнях фамилии окончательно закрепились только в советское время.
