В сентябре 1945 года по сибирским станциям потянулись эшелоны с людьми в мундирах непривычного покроя. Квантунская армия, разбитая за две недели, уезжала не домой, а на север — валить лес, класть рельсы, строить дома в Хабаровске, Иркутске, Караганде. Большинство вернулось через три-четыре года, десятки тысяч легли в сибирскую землю, а несколько сотен сделали то, чего от них никто не ждал: остались, женились и получили паспорт с серпом и молотом.
Шестьсот тысяч за две недели
Советско-японская война длилась с 9 августа по 2 сентября 1945 года. По данным НКВД, в плен попали около 640 тысяч военнослужащих, включая солдат марионеточных армий Маньчжоу-Го и Внутренней Монголии. Японское министерство здравоохранения и благосостояния, которое после войны вело учёт вернувшихся, называло цифру поменьше — порядка 575 тысяч. Разница объясняется тем, что часть пленных, в основном маньчжур и корейцев, отпустили почти сразу, не ставя на учёт.
Судьбу остальных решило постановление Государственного комитета обороны № 9898 от 23 августа 1945 года. Документ предписывал вывезти в СССР до полумиллиона «физически здоровых» японцев для работы в Сибири, на Дальнем Востоке, в Казахстане и Средней Азии. Потсдамская декларация обещала японским солдатам возвращение домой после разоружения, но Москва рассматривала сдавшихся как обычных военнопленных и поступила с ними так же, как с немцами, — отправила на стройки и лесоповал.
Фактически в СССР оказалось примерно 546 тысяч японцев. Их распределили по лагерям ГУПВИ НКВД — Главного управления по делам военнопленных и интернированных — в трёх десятках регионов, от Приморья до Поволжья и Средней Азии. Больше всего лагерей было в Хабаровском и Приморском краях, Иркутской и Читинской областях, Бурятии, Казахстане.
Чем они занимались
Японцы строили. Их руками возведена значительная часть послевоенного Хабаровска, Комсомольска-на-Амуре, Улан-Удэ, Иркутска, Караганды и Ташкента. В Улан-Удэ они строили театр оперы и балета, в Ташкенте — театр имени Навои, который в 1966 году выстоял в землетрясении, разрушившем полгорода. Они рубили лес в Приморье и на Байкале, тянули участок будущего БАМа от Тайшета до Братска, добывали уголь в Черемхове и Кузбассе.
Первая зима оказалась самой страшной. Пленных везли в летнем обмундировании, лагеря к их приёму были не готовы, нормы питания не выдерживались. Советские документы, с которыми работали историки Сергей Кузнецов из Иркутского университета и Елена Катасонова из Института востоковедения РАН, фиксируют около 62 тысяч умерших за все годы плена — почти каждый девятый. Японская статистика даёт близкую цифру, около 55 тысяч. Большинство погибло в 1945–1946 годах от истощения, тифа и обморожений. В 1947-м смертность резко упала: режим смягчили, пайки увеличили, лагеря обустроили.
Домой через Находку
Репатриация началась в декабре 1946 года, когда первые пароходы с японцами ушли из Находки в порт Майдзуру. Процесс растянулся на четыре года и шёл неровно: Москва то ускоряла отправку, то притормаживала её, увязывая с политической обстановкой. Пик пришёлся на 1947–1948 годы, когда домой уходили по 170–200 тысяч человек в год; в 1949-м — ещё около 90 тысяч. 22 апреля 1950 года ТАСС объявил репатриацию законченной. По заявлению агентства, в СССР оставались 1487 осуждённых и подследственных, 9 больных и 971 человек, передаваемый Китаю.
Осуждённых со временем стало больше: приговоры выносили и в последующие годы, и историки доводят их общее число до 2,5–3 тысяч. Это бывшие сотрудники разведки и жандармерии, участники операций против советских граждан и китайского населения, персонал «отряда 731», двенадцать представителей которого судили на Хабаровском процессе в декабре 1949 года. Осуждённые получили сроки по 58-й статье и сидели в лагерях Хабаровска, Иванова, Воркуты. Последняя группа вернулась в Японию в декабре 1956 года, после подписания советско-японской декларации, прекратившей состояние войны.
Те, кто остался
Теперь к главному. Сколько пленных японцев стали советскими гражданами? Точной цифры нет, и исследователи это подчёркивают. Вопрос осложняется тем, что в советских сводках смешивались разные категории: бывшие солдаты Квантунской армии, гражданские японцы Южного Сахалина и Курил, не попавшие в репатриацию 1946–1949 годов, и небольшое число эмигрантов из Маньчжурии.
По советским документам начала 1950-х годов, после завершения массовой репатриации в стране насчитывалось порядка тысячи японцев, не входивших в число осуждённых. Часть оставалась по болезни, часть — по собственному желанию. Именно последние и составляли группу новых граждан: по оценкам Катасоновой, речь идёт о нескольких сотнях человек, в основном о тех, кто успел завести семью. Пленные работали бок о бок с вольнонаёмными, в лагерях при городских стройках режим был мягче, чем в лесных, и романы с местными женщинами случались. Для японца, решившего остаться, советское гражданство было единственным способом узаконить такую семью: вернуться в Японию с русской женой в условиях американской оккупации не представлялось возможным.
Был и другой путь. С 1946 года в лагерях шло так называемое «демократическое движение» — политработа под руководством НКВД, с выпуском газеты «Нихон симбун» в Хабаровске, кружками по изучению марксизма и «антифашистским активом» из числа самих пленных. Самых убеждённых по возвращении ждали допросы японской полиции и трудности с работой. Некоторые предпочли не возвращаться вовсе, и для них гражданство стало продолжением политического выбора. Таких, по всей видимости, было немного — большинство активистов всё же уехали на родину, где многие позже участвовали в объединениях бывших интернированных.
Обратный ток
История на этом не кончилась. После 1956 года Япония начала добиваться возвращения всех своих подданных, включая тех, кто принял советское гражданство. Москва особых препятствий не чинила. В 1957–1959 годах через Майдзуру прошла ещё одна волна выезда — несколько сотен японцев с семьями, но это были в основном сахалинские жители, годами застрявшие в СССР из-за браков с корейцами. Бывшие военнопленные с советскими паспортами уезжали единицами, и о каждом таком случае известно скорее из семейных преданий, чем из статистики.
Остальные остались. О них время от времени вспоминает пресса: японец, доживший век в Караганде, в Приморье, в Иркутской области; дети с русскими именами и японскими фамилиями; внуки, которые уже ничего не знают о Квантунской армии. Таких судеб в последние десятилетия насчитывают десятки, не сотни, и каждая из них — исключение, подтверждающее правило: плен в Сибири был для японцев не дорогой в новую жизнь, а испытанием, которое хотелось оставить позади.
