В школьных учебниках казачество выглядит сословием-счастливчиком: земли — вдоволь, подушной подати — никакой, торгуй беспошлинно, живи вольно. На бумаге так и было. А теперь цифра, которая ломает эту идиллию: к концу XIX века, по данным правительственной комиссии, обследовавшей Донское войско, значительная часть казачьих хозяйств не могла снарядить сына на службу, не распродав скот и не влезнув в долги на годы. Привилегированное сословие империи стояло на пороге массового разорения — и главным разорителем был строевой конь.
Сделка с империей: кровь вместо денег
Начнем с сути казачьего статуса. Казаки действительно не платили подушную подать, а затем и сменившие ее налоги, были освобождены от целого ряда повинностей и получали землю — юртовые наделы станиц, из которых нарезались паи. Донской казак имел право на пай, о котором крестьянин центральных губерний мог только мечтать: формально до 30 десятин на душу мужского пола (на практике к концу XIX века — заметно меньше, но все равно больше крестьянского надела).
Только вот это была не милость, а сделка, и вторая ее сторона прописана жестко. Казак служил — долго, поголовно и, главное, за свой счет. По положениям о воинской повинности казачьих войск (для Дона — положение 1875 года) казак числился в служилом составе около двух десятилетий: приготовительный разряд, строевой, запасной. И на действительную службу он обязан был явиться со своим конем, седлом, обмундированием, снаряжением и холодным оружием. Государство давало только винтовку.
Иными словами, империя переложила на казачью семью расходы, которые для обычного солдата несла казна. Крестьянский рекрут приходил на призывной пункт в лаптях — и дальше его одевало, вооружало и сажало на коня (если надо) государство. Казак приходил готовой боевой единицей. Это и был его «налог» — только платился он не деньгами в казну, а единовременно, разом и в самый неудобный момент жизни семьи.
Сколько стоила «справа»
Комплект всего необходимого для выхода на службу назывался «справой», и его стоимость — ключ ко всей теме. Подсчеты делались неоднократно, и войсковыми властями, и правительственными комиссиями. К концу XIX — началу XX века полная справа донского казака-конника обходилась примерно в 250–300 рублей, а по ряду подсчетов с учетом всех мелочей — и дороже.
Что входило в эту сумму? Строевой конь — от 60–70 до 120 и более рублей в зависимости от года, региона и придирчивости приемной комиссии (а комиссии были придирчивы: конь ниже установленной мерки или с изъяном браковался безжалостно). Седло со всем прибором — еще десятки рублей. Обмундирование — мундир, шаровары с лампасами, шинель, папаха, сапоги, причем все по форме, установленного образца. Шашка. Пики, амуниция, переметные сумы, попона — казалось бы, мелочи, но в сумме набегало на десятки рублей.
Теперь соотнесем с доходами. Среднее казачье хозяйство на Дону в те годы жило с земледелия и скотоводства, и его годовой денежный доход — не оборот, а именно свободные деньги — исчислялся десятками рублей. То есть справа одного сына съедала денежный доход семьи за несколько лет. А теперь представьте семью, где сыновей трое и подходят они к призывному возрасту с интервалом в пару лет. Это не гипотетический ужас — это типовая ситуация, которую в один голос описывали станичные атаманы в рапортах наверх.
И еще одна деталь, о которой часто забывают: конь — имущество живое и смертное. Пал строевой конь в приготовительном разряде или на льготе (а казак «второй очереди» обязан был содержать коня дома, в постоянной готовности) — покупай нового. Опять 100 рублей. Опять из ниоткуда.
Комиссия Маслаковца: диагноз, который испугал Петербург.
К 1890-м годам положение стало настолько тревожным, что правительство отправило на Дон специальную комиссию под председательством генерала Николая Маслаковца — выяснить причины «оскудения» казачества. Работала комиссия в 1899 году, и ее выводы звучали как приговор всей системе.
Комиссия зафиксировала: благосостояние донских казаков неуклонно падает, значительная часть хозяйств — по подсчетам, речь шла о десятках процентов — не в состоянии снарядить казака на службу собственными средствами. Причины назывались честно: измельчание земельных паев из-за роста населения, падение доходности хозяйств — и непосильная тяжесть воинской повинности с ее «самоснаряжением». Получалась вилка, из которой не было выхода: земли на душу становилось меньше, доходы падали, а справа дешеветь и не думала — наоборот, требования к качеству коня и снаряжения ужесточались.
Маслаковец предлагал радикальные меры вплоть до пересмотра самих принципов казачьей повинности. Петербург на радикальное не решился — казачество было слишком удобным и дешевым для казны военным ресурсом, чтобы менять правила. Ограничились полумерами.
Как выкручивались: долги, общество и «сдача в батраки»
А теперь самое интересное — как эта система выглядела на уровне отдельно взятой станицы. Механизмов выживания было несколько, и все — болезненные.
Первый: распродажа. Классический сценарий, многократно описанный в войсковой статистике и очерках современников: чтобы справить сына, семья продавала быков — главную тягловую силу хозяйства. Итог парадоксален: снарядив воина, хозяйство теряло способность нормально пахать. Казак уходил служить, а семья на годы проваливалась в нищету, из которой не всегда выбиралась к его возвращению.
Второй: долги. Занимали у станичных богатеев, у скупщиков, под урожай и под отработку. Процент по таким займам был грабительским, и справа одного призыва аукалась кабалой на десятилетие.
Третий: помощь станичного общества. Закон обязывал станичные общества снаряжать бедных казаков за счет общественных сумм. Звучит благородно, работало тяжко: общественные капиталы были не бездонны, и каждый «снаряженный миром» казак означал, что станица залезла в собственные резервы. К началу XX века доля казаков, выходивших на службу полностью или частично за общественный счет, в ряде округов стала настолько заметной, что войсковое начальство било тревогу: система самоснаряжения фактически перестала быть «само».
Четвертый, самый горький: молодой казак сам шел в работники — батрачил у зажиточных соседей, зарабатывая себе на коня. Человек привилегированного сословия, освобожденный от податей, гнул спину на чужом поле, чтобы оплатить свою привилегию служить.
Дешевая конница для империи, дорогая — для казака
Зачем государство держалось за эту явно трещавшую систему? Ответ циничен и прост: казачья конница была для казны феноменально дешева. Военное ведомство неоднократно подсчитывало: содержание казачьих частей обходилось государству в разы дешевле регулярной кавалерии — именно потому, что коня, снаряжение и обмундирование оплачивал не бюджет, а казачья семья. Десятки полков первоклассной конницы практически даром — от такого не отказываются.
Правда, к началу XX века и в Петербурге поняли, что струна натянута до предела. Появились пособия на снаряжение: казакам при мобилизации и выходе на службу стали выплачивать из казны деньги на приобретение коня и справы (суммы порядка 100 рублей, покрывавшие лишь часть расходов). После потрясений 1905 года и массовых мобилизаций казачьих частей вопрос о «казачьем оскудении» обсуждался уже и в Государственной думе. Но принципиально система дожила до 1917 года — и историки казачества справедливо называют тяжесть самоснаряжения одной из причин того глухого недовольства, которое подтачивало легендарную казачью лояльность престолу.
Привилегия, которая ела своих детей.
Вот и разгадка парадокса из заголовка. Казак не платил налогов — но его «налог» был встроен в саму его жизнь и взимался натурой: конем, сединой раньше срока, проданными быками, долговой кабалой. Крестьянин платил подати ежегодно и понемногу; казак — редко, но так, что трещало все хозяйство. Экономисты назвали бы это фискальной нагрузкой с катастрофическим профилем: не постоянное давление, а периодические удары, каждый из которых мог оказаться нокаутом.
Есть в этой истории и урок общего свойства. Привилегия, за которую платишь непосильную цену, перестает быть привилегией — она становится ярмом с красивым названием. Донской казак рубежа веков, батрачащий на соседа ради строевого коня, понимал это без всякой политэкономии. Империя, судя по тому, что меняла систему неохотно и по крохам, — понимать не спешила. За что в конечном счете заплатили обе стороны — и уже не рублями.
