В русской деревне к бездетной женщине относились настороженно. Не с жалостью, не с сочувствием — а именно с опаской, как к человеку, в котором что-то не так. Это не преувеличение и не попытка сгустить краски. Страх перед бездетностью был вполне реальным, глубоко укоренённым в народном сознании и подпитывался одновременно из нескольких источников — религиозного, бытового, магического.
Современному человеку трудно понять, как отсутствие детей могло превращать женщину в объект подозрений и даже враждебности. Но для этого нужно представить себе мир, в котором рождение ребёнка было не вопросом личного выбора, а делом космического порядка — буквально вопросом жизни и смерти, и не только для одной семьи.
Бесплодие как Божья кара
Начнём с того, что лежало на поверхности — с религиозного восприятия. В рамках православного мировоззрения, определявшего жизнь русской деревни на протяжении столетий, деторождение рассматривалось как прямое Божье благословение. Многодетность — знак милости Господней, свидетельство праведной жизни. «Вот наследие от Господа: дети; награда от Него — плод чрева», — говорится в Псалтири.
Если дети — благословение, то их отсутствие логически воспринималось как наказание. Бесплодие в народном сознании прочно ассоциировалось с грехом, Божьей карой, проклятием. Женщина, не рожающая детей, в глазах общины была отмечена — не болезнью, а чем-то худшим. Где-то она согрешила, что-то нарушила, навлекла на себя гнев свыше.
При этом причины бездетности почти всегда возлагались именно на женщину. О мужском бесплодии в крестьянской среде говорить было не принято — сама постановка вопроса казалась немыслимой. Мужчина оставался вне подозрений, а женщина несла на себе всю тяжесть общественного осуждения.
Неполноценность в глазах общины
Русская крестьянская община была устроена так, что каждый человек в ней занимал строго определённое место, и место это определялось прежде всего семейным статусом. Женщина проходила несколько ступеней: девица, невеста, молодуха, мать. Каждый переход означал обретение нового статуса, новых прав и обязанностей.
Материнство было ключевым рубежом. Женщина, родившая ребёнка, получала полноценный статус в общине. Она становилась «бабой» в самом ёмком значении этого слова — хозяйкой, матерью, продолжательницей рода. А та, что не родила, застревала на полпути: замуж вышла, но главного дела не совершила.
Этнографические материалы фиксируют множество проявлений этой неполноценности. Бездетную женщину могли не допускать к участию в определённых обрядах — прежде всего связанных с рождением и крестинами. Считалось, что она способна сглазить роженицу или новорождённого. Её присутствие в доме, где появился младенец, воспринималось как потенциальная угроза.
Более того, в некоторых местностях бездетных женщин не приглашали участвовать в свадебных ритуалах, связанных с пожеланием плодовитости молодым. Логика была прямая и безжалостная: если ты сама не смогла родить, то и другим передашь свою «порчу».
Магическая опасность: «пустая» женщина
.
Здесь мы подходим к тому слою верований, который уходит глубже церковного учения — к архаическим, языческим по своей природе представлениям о связи человека с плодородием.
В народном мировоззрении, сохранявшемся под тонким слоем христианства, плодовитость женщины и плодородие земли были связаны напрямую. Рождение детей — это та же сила, что даёт урожай, приплод скота, благополучие хозяйства. Женщина, не способная родить, воспринималась как нарушение этого природного порядка, как «пустое» место в мироздании.
Слово «неплодная» — а именно так говорили в деревне — несло в себе не медицинский, а космический смысл. «Пустая» женщина опасна, потому что пустота заразительна. Она может «передать» свою бесплодность — полю, скотине, другой женщине. Это не метафора, а буквальное верование, зафиксированное этнографами в разных регионах России.
Отсюда — многочисленные запреты и ограничения. Бездетной женщине в ряде мест не позволяли первой входить в хлев к отелившейся корове, не давали сажать семена, остерегались её присутствия при замешивании теста для обрядового хлеба. Всё, что связано с зарождением, ростом, началом новой жизни, оберегалось от её прикосновения.
Подозрение в колдовстве
Следующий шаг от «опасной» к «виноватой» был коротким. Бездетная женщина нередко становилась объектом обвинений в колдовстве и порче. Логика деревенского мышления выстраивала цепочку без зазоров: если она не рожает, значит, в ней нечистая сила. А если нечистая сила в ней — значит, она может навредить другим.
Исследователи русского крестьянского быта отмечают, что обвинения в ведовстве и сглазе непропорционально часто предъявлялись именно бездетным женщинам и вдовам. Это не случайность. В замкнутом мире деревни, где каждый на виду, человек, выбивающийся из нормы, автоматически становился подозрительным. А бездетность была одним из самых заметных отклонений от того, что считалось нормальным женским путём.
Здесь работал порочный круг: чем больше женщину сторонились, тем более одинокой и странной она становилась. Чем более одинокой и странной она выглядела, тем охотнее её записывали в ведьмы. Изоляция порождала подозрения, подозрения усиливали изоляцию.
Экономическое измерение
Не стоит забывать и о вещах совершенно прагматичных. Крестьянское хозяйство — это прежде всего рабочие руки. Дети в деревне были не обузой, а ресурсом, рабочей силой, опорой в старости. Семья без детей — это хозяйство без будущего.
Бездетная пара оказывалась в уязвимом положении: некому передать землю, некому работать в поле, некому кормить стариков. В мире, где не существовало пенсий и социальных гарантий, это была катастрофа в чистом виде. Дети — единственная страховка, и их отсутствие означало обречённость.
Община тоже теряла: бездетная семья — это выпавшее звено в цепи поколений, земля, которая может остаться без работника, тягло, которое некому будет нести. Бездетность была проблемой не только частной, но и общественной, и это добавляло тяжести к и без того нелёгкому положению бесплодной женщины.
Что пытались делать
Было бы несправедливо сказать, что бездетную женщину только боялись и отвергали. Её пытались и «вылечить» — разумеется, теми средствами, которые были доступны.
Способы искали на всех уровнях. На религиозном — молились определённым святым, совершали паломничества к источникам и иконам, считавшимся чудотворными. Особым почитанием в связи с деторождением пользовались Богородица, а также святые Анна и Иоаким — родители Девы Марии, сами долго остававшиеся бездетными.
На уровне народной магии — обращались к знахаркам, использовали заговоры, обереги, лечебные травы. Известны обряды, при которых бездетная женщина должна была совершить определённые действия — например, пролезть сквозь расщеплённое дерево, искупаться в определённом источнике, переступить через ребёнка.
Были и совсем земные решения. Нередко бездетные семьи брали на воспитание сирот или детей из многодетных семей. Это не снимало с женщины клейма бесплодности, но хотя бы отчасти решало практическую проблему.
Развод как крайняя мера.
Бездетность могла стать и основанием для расторжения брака. В допетровской Руси, согласно церковному праву, бесплодие жены рассматривалось как одна из допустимых причин для развода. Наиболее известный пример — великий князь Василий III, который в 1525 году развёлся с первой женой Соломонией Сабуровой после двадцати лет бездетного брака и женился на Елене Глинской. Это был громкий случай, вызвавший споры даже среди духовенства, — но сама возможность такого шага говорит о том, насколько серьёзно воспринималась проблема.
Для обычной крестьянки, конечно, развод не был таким простым делом, как для великого князя. Но и в деревне муж бездетной жены мог начать поглядывать на сторону, а семья мужа — выживать невестку, не оправдавшую надежд.
