«Я видел себя на пути в Азию, верхом на слоне, с тюрбаном на голове и с новым Кораном в руках, который я составил бы по своему усмотрению». Это не фантазия романиста — это слова самого Наполеона, записанные графом Лас-Казом на острове Святой Елены и вошедшие в знаменитый «Мемориал». Низложенный император вспоминал Египетский поход как лучшее время своей жизни и всерьез рассуждал о том, что мог бы стать новым Александром Македонским — и новым пророком. История заигрываний Бонапарта с исламом — одна из самых причудливых страниц наполеоновской эпохи, и она гораздо теснее связана с русской кампанией 1812 года, чем кажется на первый взгляд.
«Французы — истинные мусульмане»: пропаганда 1798 года
Начнем с документов, а они впечатляют. 2 июля 1798 года, высадившись в Александрии, Бонапарт распространил прокламацию на арабском языке, отпечатанную в походной типографии — первой арабской типографии, вообще привезенной в Египет. Текст сохранился и многократно публиковался: французы объявлялись друзьями Османского султана и врагами мамлюков, угнетающих египтян, а дальше следовал пассаж, поразивший современников: французы, свергнувшие папу и разгромившие Мальтийский орден — извечного врага мусульман, — «истинные друзья ислама».
Американский историк Хуан Коул, автор фундаментального исследования «Napoleon's Egypt: Invading the Middle East», детально разобрал эту пропагандистскую машину. Бонапарт посещал мусульманские праздники, распорядился пышно отметить день рождения Пророка, заседал с шейхами аль-Азхара, создал из них совещательный диван и позволял именовать себя «Али-Бонапарт». Египетский хронист той эпохи Абд ар-Рахман аль-Джабарти — главный арабский свидетель оккупации — фиксировал все это с сарказмом: ученые шейхи прекрасно видели, что перед ними политический театр, и въедливо разбирали грамматические ошибки в арабских прокламациях «новообращенных».
Торг с шейхами: обрезание и вино
Дошло ли дело до реальных переговоров о принятии ислама? Как ни странно — да, и это подтверждается мемуарами наполеоновского окружения, в частности записками личного секретаря Бурьенна. Обсуждая с улемами аль-Азхара возможность перехода французской армии в ислам — шаг, который легализовал бы власть французов в глазах египтян, — Бонапарт уперся в два условия: обрезание и отказ от вина. Дальше начался торг, достойный анекдота: шейхи, подумав, согласились считать обрезание необязательным для новообращенных, а по вину предложили компромисс — пить можно, но с уплатой штрафа в пользу бедных. Наполеон позже с удовольствием пересказывал эту историю на Святой Елене как пример гибкости мусульманских богословов.
Серьезность этих переговоров историки оценивают единодушно: это была игра. Британский биограф Эндрю Робертс в книге «Napoleon the Great» приводит собственные слова императора, расставляющие все точки: «В Египте я был мусульманином, во Франции я католик» — и знаменитую формулу о том, что, если бы он правил народом иудеев, он восстановил бы храм Соломона. Религия для Бонапарта была инструментом управления, не более. Академик Евгений Тарле в классической биографии Наполеона писал о том же: заигрывание с исламом было частью политики завоевателя, стремившегося удержать страну малыми силами.
Единственным французом, доведшим дело до конца, стал генерал Жак Мену — командующий, оставшийся в Египте после отъезда Бонапарта. Он действительно принял ислам, взял имя Абдалла и женился на египтянке. Наполеон отнесся к этому с прагматичным одобрением.
Восточная мечта: «Европа — кротовая нора»
Теперь — главное. Зачем вообще Бонапарту понадобился Египет и исламский маскарад? Ответ он дал сам, и не единожды. Бурьенн приводит его слова еще до экспедиции: «Европа — кротовая нора. Все великие империи и революции создавались на Востоке, где живут шестьсот миллионов человек». Египет в этой картине мира был не целью, а плацдармом: через него лежала дорога к Индии — сердцу британского могущества. Сирийский поход 1799 года, переписка с правителем Майсура Типу Султаном, воевавшим с англичанами, — все это звенья одного замысла: сокрушить Англию не в Ла-Манше, где господствовал британский флот, а в Индии.
Замысел рухнул под стенами Акры, но не умер. И вот здесь начинается русская часть истории. В 1800–1801 годах Первый консул Бонапарт нашел неожиданного единомышленника — императора Павла I, разорвавшего с Англией. Известен реальный, документированный эпизод: в январе 1801 года Павел отдал приказ атаману Войска Донского Орлову выступить с казачьими полками в направлении Индии через Оренбург и среднеазиатские степи. Поход был авантюрой без карт и подготовки; казаки успели дойти до Волги, когда Павла убили в Михайловском замке — и первый русско-французский индийский проект умер вместе с ним. Причастность британской дипломатии к заговору против Павла — тема, которую русская историография обсуждает двести лет.
Вторая попытка случилась после Тильзита. В 1807–1808 годах Наполеон в переписке с Александром I прямо предлагал совместный поход: французский и русский корпуса через Константинополь и Персию идут к Индии. Переговоры разбились о Константинополь: Наполеон отказался отдавать России проливы, произнеся, по свидетельству Талейрана, что Константинополь — «это мировая империя». Восточный союз не состоялся — и отношения двух империй покатились к разрыву.
1812 год: «Через Москву — в Индию»?
И вот теперь — самая интригующая связка. Существует свидетельство, что накануне русской кампании Наполеон рассматривал ее как первый акт все той же восточной драмы. Его приводит французский литератор и политик Абель Вильмен со слов графа Луи де Нарбонна, доверенного адъютанта императора, ездившего к Александру I весной 1812 года. По Нарбонну, Наполеон рассуждал так: дорога в Индию для французской армии может пройти через Москву — разгромив Россию или сделав ее подневольным союзником, можно двинуть объединенные силы через Азию к Гангу, и «достаточно прикосновения французской шпаги, чтобы рухнуло все здание английского торгового величия».
Как относиться к этому свидетельству? Осторожно — как и относятся к нему серьезные историки. Это пересказ из вторых рук, а Наполеон любил ослеплять собеседников грандиозными перспективами. Доминик Ливен в фундаментальном исследовании «Россия против Наполеона» показывает: реальные, документированные цели кампании 1812 года были прозаичнее — принудить Александра вернуться в континентальную блокаду и сломать последнюю независимую силу на континенте. Индийские грезы были горизонтом, а не оперативным планом: никаких штабных разработок похода за Волгу не существует.
Но полностью отмахнуться от «восточного измерения» 1812 года тоже нельзя. Сам Наполеон на Святой Елене связывал оба сюжета в один: «Если бы я взял Акру, я достиг бы Индии... Я основал бы на Востоке новую религию». Русская кампания в его позднейших рассуждениях выглядела продолжением того же вектора — последней попыткой дотянуться до Англии через сушу. Тарле формулировал это так: Индия была навязчивой идеей Наполеона от египетских песков до московского пожара.
