Вечером 14 декабря 1825 года, когда картечь уже разогнала каре на Сенатской площади, в Зимнем дворце началась вторая — куда менее известная — часть драмы. Новый император, которому не было и тридцати, человек, царствовавший к тому моменту меньше суток, сел допрашивать арестованных лично. Не поручил министрам, не ограничился чтением протоколов — сам, лицом к лицу, ночь за ночью. Ни до, ни после в истории Российской империи монарх не занимался следственной работой в таких масштабах.
Ночь с 14 на 15 декабря: дворец превращается в следственную тюрьму
Картина той ночи восстановлена историками по десяткам мемуаров и документов — от записок самого Николая до воспоминаний арестованных. Зимний дворец, ещё вчера — резиденция, превратился в фильтрационный пункт: арестованных свозили десятками, размещали по залам под караулом. Первичные допросы шли в Эрмитаже — их вёл генерал-адъютант Василий Левашов, записывавший показания. Но ключевых арестантов после Левашова (а иногда и вместо него) ждала другая дверь: кабинет императора.
Сам Николай позже без всякого смущения описал это в своих записках: «Я решился производить допросы сам». Мотив, который он называл, — необходимость немедленно понять размах заговора: кто ещё на свободе, что происходит на юге, где Вторая армия и не поднимется ли она следом. Это резон настоящий, но, как показывает вся дальнейшая история следствия, далеко не единственный.
Император в роли следователя: театр одного актёра
О допросной манере Николая мы знаем много — и от него самого, и от его собеседников по ту сторону стола. Классическая работа Милицы Нечкиной «Движение декабристов» и современные исследования Оксаны Киянской (её биографии Рылеева и Пестеля в серии «ЖЗЛ» — сегодня наиболее авторитетные работы по теме) рисуют согласованную картину: император оказался следователем незаурядным. Его главным инструментом была не угроза, а перевоплощение.
С каждым арестантом он говорил по-разному — и это была сознательная тактика. С гвардейским офицером из хорошей семьи — тоном оскорблённого товарища по оружию: как вы, дворянин, могли? С романтиком — доверительно, почти по-дружески, обещая милосердие в обмен на откровенность. Знаменитая сцена с Кондратием Рылеевым: Николай сумел настроить его на полную откровенность, и Рылеев, поверив в благородство государя, дал развёрнутые показания — а затем писал императору из крепости покаянные письма. Киянская подробно разбирает этот сюжет: Рылеев был убеждён, что откровенностью спасает товарищей, и до конца не понимал, что каждым словом расширяет круг обвиняемых.
С князем Сергеем Трубецким, несостоявшимся «диктатором» восстания, сцена была иной — и Николай сам описал её в записках с явным удовольствием: «Ваша участь будет ужасна!» Император кричал, топал, доводил арестанта до полного морального слома — и получал показания. А с Каховским, застрелившим генерала Милорадовича, говорил долго и почти сочувственно — и Каховский потом писал ему из каземата пространные письма о бедствиях России, искренне полагая, что император его услышал.
Историк Яков Гордин в книге «Мятеж реформаторов» точно сформулировал суть происходившего: это был поединок, в котором одна сторона играла по правилам чести и искренности, а другая — по правилам политического сыска. Николай обещал милосердие — и многие поверили. Пятеро из поверивших закончили жизнь на кронверке Петропавловской крепости.
Зачем это было нужно императору: три причины
Первая — страх, и страх обоснованный.
Николай вступал на престол в условиях, когда он не знал ни истинных масштабов тайных обществ, ни степени лояльности собственной гвардии. Междуцарствие, переприсяга, стрельба в центре столицы — власть висела на волоске, и император это понимал. В письмах брату Константину в Варшаву в те недели он писал о заговоре с нескрываемой тревогой. Личный допрос давал то, чего не давали протоколы: скорость и возможность самому оценить, врёт человек или нет.
Вторая — это был вопрос о легитимности.
Восстание случилось в день присяги Николаю; мятежники кричали «Ура, Константин!». Императору жизненно важно было доказать — и Европе, и собственной элите, и себе, — что 14 декабря было не протестом против его сомнительного воцарения, а давним заговором против государства как такового. Направление допросов это подтверждает: Николая настойчиво интересовали планы цареубийства, разговоры об истреблении императорской фамилии. Именно эти эпизоды затем легли в основу обвинения — и в основу знаменитого «Донесения следственной комиссии», составленного для публики.
Третья причина — самая личная.
Николай изучал своих врагов — а через них и страну, которой ему предстояло править тридцать лет. Он допрашивал цвет дворянства: героев 1812 года, людей с блестящими фамилиями. Ему было важно понять, почему они пошли против трона. Следствием этого интереса стал документ, о котором стоит сказать отдельно.
Свод Боровкова: что власть сделала с показаниями
Делопроизводитель следственного комитета Александр Боровков по завершении следствия составил по высочайшему распоряжению свод мнений декабристов о внутреннем состоянии России — выжимку из их показаний о язвах империи: крепостном праве, судах, взятках, армии. Этот свод Николай, по свидетельству самого Боровкова, держал у себя и перечитывал; знакомили с ним и ключевых сановников. Парадокс, отмечаемый всеми серьёзными исследователями: программа казнённых и сосланных частично превратилась в служебную записку для их палача. Секретные комитеты по крестьянскому вопросу, кодификация законов Сперанского — во всём этом историки видят отзвук прочитанного Николаем в показаниях декабристов.
О чём молчали протоколы
Теперь — о главном пробеле. Следственное дело декабристов издаётся Академией наук с 1925 года (многотомная серия «Восстание декабристов. Документы» продолжается по сей день) и изучено, казалось бы, вдоль и поперёк. Но вот что важно понимать: разговоры арестованных с императором в этих томах отсутствуют. Протоколировались допросы у Левашова, затем — в Следственном комитете в Петропавловской крепости. Беседы же в императорском кабинете не стенографировались вовсе: самодержец не мог фигурировать в деле как следователь, это разрушало всю конструкцию, при которой монарх — источник правосудия, а не его инструмент.
О ночных допросах мы знаем только из источников личного происхождения: записок самого Николая (опубликованных уже после его смерти), мемуаров декабристов, дневников придворных вроде Корфа. И эти источники систематически расходятся. Николай в записках изображал себя строгим, но справедливым; арестанты вспоминали обещания, которые не были выполнены. Розен, Якушкин, другие мемуаристы сохранили детали, которых нет ни в одном официальном документе, — включая знаменитый ответ Якушкина на требование присягнуть и назвать сообщников: отказ, за который его заковали в кандалы.
Молчали протоколы и о другом — о механике обещаний. Формула «полная откровенность — единственный путь к смягчению участи» была главным рычагом следствия, и рычаг этот запустил лично император в первые же ночи. Юридически обещания не значили ничего: суда в европейском смысле не было, Верховный уголовный суд летом 1826 года подсудимых даже не выслушивал — им лишь объявили приговоры. Пятерых повесили. Милосердие, о котором говорилось в кабинете Зимнего дворца, обернулось заменой четвертования повешением.
