«Чудовищно отнимать у живых радость, здоровье, их жизнь по кусочкам громадными пространствами гниющей, дымящейся тлением земли», — взывал со страниц советских журналов писатель Александр Серафимович . «Когда я умру, я должен быть обязательно сожжен», — вторил ему «всесоюзный староста» Михаил Калинин . Оба они, впрочем, не сдержали обещания и были похоронены «гробом» — первый у Кремлёвской стены, второй на Новодевичьем . Но сама идея огненного погребения, названная «пролетарской» и противопоставленная «религиозному мракобесию», стала одной из самых резонансных инициатив раннесоветской власти . Что же стояло за этим проектом и чем он обернулся на практике?
Гигиена как идеология
Вопреки расхожему мнению, антирелигиозная борьба была лишь одной, и не самой главной, причиной внедрения кремации. Исследователь Анна Соколова убедительно показывает, что в основе раннесоветской кремационной пропаганды лежали идеи гигиены и чистоты, которые перекликались с общеевропейскими тенденциями .
Переполненные кладбища в растущих городах были реальной проблемой. Власти воспринимали труп как источник заразы, как техническую проблему утилизации. В этом контексте кремация становилась не столько борьбой с Богом, сколько попыткой рационально организовать быт . Атеистический пафос, безусловно, присутствовал, но он скорее дополнял, а не определял дискурс. Крематорий должен был стать «храмом современности», где вместо религиозных таинств практиковалась передовая технология .
Технология и страхи
Первый советский крематорий в Петрограде открылся в декабре 1920 года, но проработал всего три месяца: печи ломались, и дров не хватало . За это время было сожжено 379 тел, из которых только 16 — по желанию родственников .
Настоящий «прорыв» случился в Москве. В 1926 году здание церкви Серафима Саровского на Донском кладбище было переделано в крематорий . Купол заменили бетонной башней, внутри установили немецкие печи фирмы «Топф» . Торжественное открытие планировали к десятой годовщине Октября, но в итоге решили не делать такого «подарка» и открыли без особых церемоний 6 октября 1927 года .
Вскоре по Москве поползли слухи: покойники в печи корчатся, поднимают руки, словно мучаются . В газетах пришлось публиковать опровержения, объясняя это рефлекторным сокращением мышц . Пропаганда работала: проводили экскурсии в крематорий, создали Общество развития и распространения идей кремации . Но популярность была невелика. Полный комплект услуг стоил 200 рублей при зарплате директора крематория в 175 рублей .
Страшное продолжение
К середине 1930-х годов энтузиазм реформаторов угас. Крематорий начали использовать для сжигания тел расстрелянных . Осенью 1936 года, после назначения Ежова наркомом, крематорий почти полностью заменил Ваганьковское кладбище для захоронения жертв репрессий .
Идея «пролетарского погребения» выродилась в инструмент сокрытия преступлений. Только в 1937–1938 годах через печи Донского крематория прошли тысячи расстрелянных . Даже Булгаков, который просил сжечь его тело из боязни быть погребённым заживо — «как Гоголь» — и чей прах был кремирован здесь в 1940 году, едва ли мог представить, в чьей компании окажется его прах .
Советский кремационный проект начинался как прогрессивный, но закончился символом эпохи Большого террора. «Пролетарское погребение» победило, но совсем не так, как мечтали его идеологи. Вместо равенства и гигиены оно дало стране технологию для уничтожения «врагов народа».
