Почему японцы молчали: главная нестыковка в истории гибели Сергея Лазо
В ночь с 4 на 5 апреля 1920 года японские войска во Владивостоке начали то, что советская историография назвала «японским выступлением». Пехота заняла город, обстреляла здания земской управы, милиции, штаба, разоружила части Приморской земской власти. В здании Военного совета на Полтавской улице были арестованы трое: председатель Военного совета Сергей Лазо, члены совета Алексей Луцкий и Всеволод Сибирцев. Им было двадцать шесть, тридцать семь и двадцать шесть лет.
Дальше следы обрываются. Земское правительство несколько недель добивалось от японского командования ответа, где содержатся арестованные. Японцы вели себя уклончиво — то признавали факт задержания, то ссылались на неосведомлённость. К концу мая стало ясно, что живыми троих уже не увидят. Но как, где и от чьей руки они погибли, в Приморье тогда не знал никто. Ни тел, ни места, ни приказа. В этом смысле дело Лазо с первого дня было делом об исчезновении, а не об убийстве.
Кто такой Лазо и почему его смерть требовала объяснения
Сергей Георгиевич Лазо был неожиданной фигурой для роли главного красного героя Дальнего Востока. Бессарабский дворянин, студент Технологического института в Петербурге, потом Московского университета; в 1916 году мобилизован, прапорщик, служба в Красноярске. Левый эсер, к большевикам присоединился уже в 1918 году. В том же году, в двадцать четыре, командовал Забайкальским фронтом против Семёнова, а в начале 1920-го руководил владивостокским подпольем и переворотом, снявшим колчаковского генерала Розанова.
Человек такого масштаба не мог просто пропасть. Советской власти, которая через два года окончательно утвердится в Приморье, нужен был внятный рассказ о его конце — и такой, чтобы в нём были названы виновные. Рассказ появился. Он оказался настолько сильным, что заслонил вопрос о том, на чём он держится.
Каноническая версия
В том виде, в каком её знают несколько поколений, история звучит так. В конце мая 1920 года японцы тайно передали трёх арестованных белоказакам из отряда есаула Бочкарёва, действовавшего в районе Уссури. Тех посадили в вагон и повезли на север по Уссурийской дороге. На станции Муравьёво-Амурская пленных вывели к паровозу. Луцкого и Сибирцева застрелили и тела бросили в топку; Лазо, по самой распространённой редакции, сопротивлялся и был сожжён живым. Место со временем получило имя Лазо, у станции поставили паровоз-памятник, во Владивостоке в 1945 году открыли монумент, а в 1968-м вышел фильм «Сергей Лазо» с той самой сценой у топки.
Картина укладывается в одну фразу и вызывает ровно то чувство, на которое рассчитана. Стоит спросить, откуда она известна, — и обнаруживается, что за ней стоит не следствие, а газетная заметка и пересказы.
Откуда взялась топка
Первое известное упоминание о сожжении относится к апрелю 1921 года — через год после ареста. Выходившая в Японии англоязычная газета «Japan Chronicle» сообщила со ссылкой на итальянского офицера, работавшего корреспондентом европейской печати и оказавшегося в Приморье, что Лазо и его товарищи были расстреляны белыми, а тела сожжены в локомотивной топке на станции Муравьёво-Амурская. Никаких документов к сообщению не прилагалось; корреспондент, судя по тексту, передавал то, что услышал, а не то, что видел.
Затем сообщение перепечатали в Советской России, и оно стало отправной точкой. В двадцатые и тридцатые годы к нему добавились свидетельства, собранные уже при советской власти: показания железнодорожников, якобы работавших в ту ночь на станции, рассказы местных жителей. Именно из этих поздних записей идёт деталь о том, что Лазо жгли живым. Ни одно из них не было получено следствием по горячим следам; все относятся ко времени, когда версия уже существовала и людей спрашивали, подтверждают ли они её.
Отдельную роль сыграла литература. Всеволод Сибирцев был двоюродным братом Александра Фадеева, и будущий автор «Разгрома» с юности был связан с семьёй Сибирцевых и партизанским Приморьем. Фадеев причастен к закреплению образа Лазо в советской печати, писал о нём, участвовал в подготовке сборника воспоминаний, вышедшего в 1938 году под редакцией вдовы Лазо Ольги Андреевны. К концу тридцатых легенда была оформлена целиком — с местом, способом и моральной интонацией.
Что в этой версии не сходится
Ключевое звено канона — передача арестованных японцами белым. Именно оно снимает с японской армии прямую ответственность и переносит её на «бочкарёвцев». Но документального подтверждения передачи не существует. Японские военные архивы, к которым историки получили доступ после 1945 года, не содержат ни распоряжения о выдаче, ни расписки, ни донесения. Приморские власти в 1920 году такой информации от японцев не получали; наоборот, японское командование отрицало, что знает о судьбе троих.
Второе. Отряд Бочкарёва действительно существовал и действительно был жесток — это фиксируют и белые, и красные источники. Но ни в его собственных бумагах, ни в показаниях его людей, попавших позже в руки советских органов, эпизод со сжиганием на станции не всплывает. Для расправы, которая стала бы самой громкой на Дальнем Востоке, это странная тишина.
Третье — техническая сторона. Топка паровоза того времени имеет узкую дверцу шуровочного отверстия; протолкнуть в неё сопротивляющегося взрослого мужчину — задача, которую специалисты по паровозной технике считают почти невыполнимой. Сжечь уже мёртвое тело, расчленив или нет, теоретически возможно, но это уже совсем другая картина, чем та, что вошла в учебники.
Четвёртое. Дата гибели во всех справочниках стоит с оговоркой — «конец мая 1920 года», иногда «май 1920», без числа. Так пишут, когда точной даты не знает никто.
Другие версии
Приморские краеведы и историки Гражданской войны на Дальнем Востоке, работавшие с местными архивами, давно рассматривают вариант, при котором Лазо, Луцкий и Сибирцев вообще не покидали Владивостока: их могли расстрелять сами японцы в первые дни после ареста, а тела скрыть. В пользу этой версии — поведение японского командования в апреле–мае 1920 года: если бы троих действительно передали белым, японцам проще было бы прямо об этом сказать, переложив вину на русских. Они этого не сделали.
Есть и промежуточный вариант: передача белым состоялась, расправа была, но не на станции и не в топке — обычный расстрел с захоронением где-то вдоль Уссурийской дороги, а деталь с паровозом появилась позже как более выразительная. Против каждой из версий можно выставить те же возражения, что и против канона: нет тела, нет документа, нет прямого свидетеля. Разница в том, что канон, в отличие от них, претендует на точность, которой у него нет.
