Александр Васильевич Суворов умер 6 (18) мая 1800 года в Петербурге, в квартире у родственника, в опале и почти в одиночестве. Император Павел I не простил ему ни славы, ни независимости, ни того, что полководец принадлежал веку Екатерины, а не его собственному. Казалось бы, хоронить генералиссимуса будут тихо и незаметно. Но вышло иначе. Похороны Суворова стали событием, которое одни современники описали как народный плач по последнему герою ушедшей эпохи, а другие — как странную, почти неловкую церемонию, где власть делала вид, что не замечает собственного народа. И в этом расхождении свидетельств — ключ к пониманию того, чем именно эти похороны поразили очевидцев.
Опала, которая не отменила любви
Отношения Суворова с Павлом I не сложились с самого начала. Полководец был слишком тесно связан с Екатериной II, чью память Павел не любил. К тому же два характера — вспыльчивый монарх и своенравный генералиссимус — плохо совмещались. После триумфального возвращения из Итальянского и Швейцарского походов Суворов вместо почестей получил новую немилость. Формальным поводом стала служебная оплошность, но истинной причиной была застарелая неприязнь .
Суворов умер в съёмной квартире у родственника, так и не дождавшись аудиенции. Его последние слова, по одной версии, были обращены к плохому поэту-родственнику: «Митя, ведь ты хороший человек, не пиши стихов». По другой, более суровой, — к посланцу императора: «Я готовлюсь отдать отчёт Богу, а о государе я теперь и думать не хочу» .
Гроб, который не прошёл в дверь
Первая деталь, поразившая очевидцев, была почти анекдотической. Гроб с телом Суворова оказался слишком широк и не проходил в узкий дверной проём комнаты, где он умер. Решение нашли быстро: тело спустили с балкона на руках ветераны-гренадеры, когда-то служившие под началом полководца . В этом эпизоде есть что-то глубоко символичное. Человек, который всю жизнь шёл напролом там, где другие отступали, даже после смерти не вписался в отведённые ему рамки. И вынесли его не чиновники, а солдаты.
«Не правительство, а Россия оплакивала»
Самое известное свидетельство о похоронах оставил литератор Николай Греч, тогда ещё молодой человек. Его слова цитируют почти все, кто пишет об этих событиях: «Мы не могли добраться до его дома. Все улицы были загромождены экипажами и народом. Не правительство, а Россия оплакивала Суворова... За гробом шли три жалких гарнизонных батальона. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли его тело, и воздавал честь великому гению России» .
Эта фраза — ключ ко всему. Похороны Суворова стали первым случаем в новой русской истории, когда прощание с великим человеком превратилось в выражение чувств, которые власть не контролировала. Греч прямо противопоставляет «правительство» и «Россию». И это противопоставление было не риторическим. Оно отражало реальность: официальный Петербург хоронил опального генералиссимуса по разряду фельдмаршала, а город хоронил своего героя.
Адмирал Александр Шишков добавляет важную деталь: «Все балконы и даже крыши домов заполнены печальными и плачущими зрителями» . Люди стояли на крышах, чтобы увидеть процессию. Это не был организованный траур. Это было стихийное движение.
Император на углу улицы
Поведение Павла I в день похорон остаётся не до конца ясным. Существует несколько версий. Согласно одной, император ждал процессию у Александро-Невской лавры, но из-за задержки с гробом не дождался и уехал. По другой — он случайно оказался на пути процессии и, по свидетельству одного из очевидцев, «пропустил мимо себя войска и салютовал гробу Суворова шпагой» . Советская историография утверждала проще: император демонстративно не пришёл .
Но здесь важна не столько фактическая сторона, сколько восприятие. Для одних современников Павел остался монархом, который не проводил своего лучшего полководца в последний путь. Для других — человеком, который всё же отдал воинскую почесть, пусть и не поехав на отпевание. Эта неопределённость сама по себе показательна: похороны Суворова стали точкой, где власть и общество разошлись настолько, что даже жесты примирения читались как двусмысленность.
Списки приглашённых, которые всё меняют
Однако здесь в историю вмешивается документ, который заставляет пересмотреть слишком простую картину «народ против власти». Исследователи обнаружили в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки два официальных списка приглашённых на похороны Суворова. В первом — около 150 имён высших должностных лиц империи и придворных чинов. Среди них президент Военной коллегии граф Салтыков, вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Кушелев, обер-шталмейстер и доверенное лицо императора граф Кутайсов, московский военный губернатор граф Пален и другие .
Это означает, что утверждение об «отсутствии придворных» и «запрете на участие» не соответствует действительности. Элита империи провожала Суворова в последний путь — и делала это по указу императора, разославшего «билеты» на церемонию . Картина оказывается сложнее: Павел не устроил Суворову пышных государственных похорон, но и не запретил сановникам проститься с ним. Траур был не демонстративно официальным, но и не полностью неофициальным.
Это не отменяет того, что народ пришёл сам. Но это корректирует слишком удобную схему, в которой власть целиком виновата, а общество целиком невинно. История, как обычно, сложнее.
Солдат, который знал, что гренадеры не подведут
Один эпизод из описания процессии стал почти легендой. Когда гроб везли через ворота Александро-Невской лавры, возникло опасение, что высокий погребальный балдахин не пройдёт. И тогда, по свидетельству современников, какой-то старый унтер-офицер воскликнул: «Не бойтесь, пройдёт! Он везде проходил!» .
Эта фраза — не просто красивая деталь. В ней сконцентрировано всё отношение солдат к Суворову. Для них он был человеком, который всегда находил путь там, где его не было. Итальянский поход, Швейцарский переход через Альпы, Измаил — всё это было доказательством. И теперь, даже мёртвый, он «пройдёт». Балдахин действительно прошёл.
Завещание в три слова
Сам Суворов распорядился, чтобы на его могиле не было длинных титулов и перечисления заслуг. Он хотел надпись: «Здесь лежит Суворов» . Воля была исполнена не сразу: сначала на плите значились все регалии. Но позже, стараниями внука, надпись заменили на ту, которую он просил .
Эта скромность контрастирует с тем, как его хоронила страна. Тысячи людей на улицах, слёзы, цветы, гренадеры, выносящие гроб с балкона. Человек, который просил о трёх словах на камне, получил в день похорон нечто большее — признание, которое не зависит от надписей.
Чем же они поразили
Похороны Суворова поразили очевидцев не пышностью. Они поразили несоответствием между тем, как власть хотела бы их провести, и тем, как они прошли на самом деле. Официальный Петербург получил скромную церемонию по разряду фельдмаршала. Город получил событие, которое Греч описал как «Россия оплакивала Суворова».
Это был первый случай, когда прощание с великим человеком стало не просто ритуалом, а выражением общественного чувства, которое власть не могла ни отменить, ни возглавить. Историки спорят, насколько сознательной была эта демонстрация. Но для очевидцев она была именно демонстрацией — в старом, прямом смысле слова: люди вышли на улицы, чтобы показать, что они чувствуют. И даже если часть сановников получила приглашения, а император салютовал гробу шпагой, суть от этого не меняется. Суворова хоронила не бюрократия. Его хоронила страна, которая помнила, кто он такой. И в этом смысле три слова на могильной плите оказались точнее любых титулов.
