Что было на первом снимке
Фотограф ОГПУ по фамилии Попов сделал снимок на месте происшествия 14 апреля 1930 года. Согласно материалам дела, приведённым в книге Леонида Кациса, на место прибыли сотрудники милиции, МУРа и начальник секретного отдела Яков Агранов, чекист, находившийся с Маяковским в дружеских отношениях . Именно Агранов позже, на прощании, показывал этот снимок некоторым из собравшихся.
Художница Елизавета Лавинская оставила свидетельство, которое сегодня читается как документ. По её словам, Агранов продемонстрировал ей фотографию тайно, опасаясь, чтобы его не увидел кто-то посторонний. На снимке был изображён мёртвый Маяковский, «распростертый, как распятый, с раскинутыми руками и ногами и широко раскрытым в отчаянном крике ртом» . Лавинская утверждала, что больше никогда и нигде не видела эту фотографию .
Это описание радикально расходится с тем образом, который закрепился в памяти поколений. На официальных посмертных снимках и в воспоминаниях многих очевидцев Маяковский лежит на диване или в гробу со спокойным, почти умиротворённым лицом. Тот, первый, снимок показывал другое.
Почему его не показали
Здесь начинается зона интерпретаций, где факты уступают место версиям. Самая простая и, пожалуй, наиболее убедительная для своего времени объяснение: поэт-коммунист должен был выглядеть достойно даже после смерти. Открытый рот, искажённое лицо, поза, которую Лавинская назвала «распятой», — всё это плохо сочеталось с каноном героической гибели. Леонид Млечин в книге «Знаменитые самоубийцы» предполагал, что снимок не обнародовали именно по этой причине: он мог привести в ужас советских граждан, как привёл в ужас Лавинскую .
Но есть и другая версия, которую высказывали исследователи, склонные видеть в смерти Маяковского не самоубийство, а убийство. Если поэт был убит, а не покончил с собой, то открытый рот мог означать, что он кричал или звал на помощь. В таком случае фотография становилась не свидетельством трагедии, а уликой. Игорь Симбирцев в книге «Спецслужбы первых лет СССР» упоминал версию, согласно которой убийством мог руководить сам Агранов — поэтому он и прибыл на место одним из первых, якобы уничтожая следы .
Эта версия не получила документального подтверждения. Более того, судмедэксперт Маслов писал, что у самоубийц мышцы расслабляются, из-за чего нижняя челюсть отвисает и рот может оставаться открытым . Протокол осмотра места происшествия, сохранившийся в деле, фиксирует: «глаза открыты, зрачки расширены, рот полуоткрыт» . То есть то, что видела Лавинская, было зафиксировано и в официальном документе. Вопрос не в том, что было на фотографии. Вопрос в том, почему её не показали.
Официальная версия и её умолчания
Протокол осмотра, составленный следователем Синевым в присутствии судмедэксперта Рясенцева, описывает комнату, в которой не было следов борьбы: мебель стояла аккуратно, вещи не были разбросаны, рубашка не порвана. В ящике стола нашли 2500 рублей, золотые перстень и кольцо — это исключало ограбление . Всё указывало на самоубийство.
Маяковский был левшой. По свидетельству Павла Лавута, он стрелял левой рукой из недавно подаренного ему маленького браунинга . Однако в протоколе осмотра упоминается револьвер системы «Маузер» . Это расхождение в показаниях и документах — одна из многих нестыковок, которые породили слухи.
Но даже если принять официальную версию, остаётся вопрос: зачем было прятать фотографию? Ответ, вероятно, лежит не в плоскости криминалистики, а в плоскости политики. В 1930 году Маяковский был поэтом, чьё место в пантеоне советской культуры ещё не было определено. Его хоронили десятки тысяч людей, но власть относилась к нему настороженно. Сталин назовёт его «лучшим и талантливейшим поэтом советской эпохи» только в 1935 году, после письма Лили Брик . До этого книги Маяковского не переиздавались, вечера его памяти не устраивались, а имя постепенно вытеснялось из официального обихода.
В этой ситуации фотография, на которой поэт выглядел не героем, а жертвой — с открытым ртом, с позой, которую можно было истолковать как агонию, — была неудобна. Она не вписывалась ни в канон героического самоубийства, ни в нарождавшийся культ Маяковского как «агитатора, горлана, главаря». Её убрали в дело. И она осталась там.
Что стало с фотографией
Следы первого снимка теряются. Лавинская говорила, что больше его не видела. В позднейших публикациях и музейных экспозициях использовались другие снимки — те, где Маяковский лежит в гробу или на диване, со спокойным лицом. Эти фотографии и стали каноническими.
Уголовное дело № 02-29 о самоубийстве Маяковского долгие годы считалось утраченным. Его искали литературоведы и сотрудники музея, но безрезультатно. Выяснилось, что дело хранилось в кремлёвском архиве, в личном фонде Николая Ежова, которому в 1935 году Сталин поручил разработать программу увековечения памяти поэта. Только в 1995 году материалы дела, включая протокол осмотра и предсмертное письмо, были переданы в Государственный музей Маяковского .
Была ли среди этих материалов та самая фотография Попова — неизвестно. В доступных описаниях дела она не фигурирует. Возможно, снимок был изъят ещё раньше. Возможно, он хранится в чьём-то частном архиве. А возможно, его уничтожили.
Заключение
История с посмертным снимком Маяковского — это не история о сокрытии улик. Это история о том, как создаётся образ. В 1930 году образ Маяковского ещё не был высечен в граните. Его формировали — и фотография с открытым ртом, с «распятой» позой не вписывалась в этот образ. Её убрали не потому, что она была опасна, а потому, что она была неудобна. Слишком человеческая, слишком негероическая, слишком напоминающая о том, что выстрел в сердце — это не только жест отчаяния, но и физиологический акт, после которого тело не выглядит красиво.
Лавинская, видевшая снимок, умерла, не дождавшись ответа на вопрос, почему его скрыли. Её свидетельство осталось единственным описанием того, что было на той фотографии. И, пожалуй, этого достаточно, чтобы понять: официальная версия гибели Маяковского всегда была неполной. Не потому, что она ложна, а потому, что она выборочна. Из неё убрали то, что не укладывалось в канон. И первым в этом списке был снимок, сделанный фотографом ОГПУ в комнате на Лубянском проезде.
