Об этом не любят вспоминать ни в Риге, ни в Москве, но факт остаётся фактом: за полвека через Советскую армию прошли сотни тысяч латышей, литовцев и эстонцев. Одни бежали от неё в леса, другие дошли с ней до Курляндии и Клайпеды, третьи просто отслужили два года где-нибудь под Читой и вернулись домой. История эта не сводится ни к принуждению, ни к добровольности — она сложнее.
Три корпуса в старых мундирах
Летом 1940 года три национальные армии не разогнали, а переименовали. Эстонская стала 22-м, латвийская — 24-м, литовская — 29-м территориальным стрелковым корпусом РККА. Солдаты остались в прежних мундирах, только с советскими знаками различия и красными звёздами вместо национальных кокард; офицеры в большинстве остались на местах. В Москве понимали, что это ненадёжно, и накануне войны начали чистку: 14 июня 1941 года, во время депортации, из корпусов вывезли сотни командиров, часть офицерского состава отправили «на переподготовку» вглубь страны, откуда мало кто вернулся.
Война показала, чего стоила такая армия. 29-й Литовский корпус при первых же выстрелах фактически распался: бойцы разбегались, переходили к немцам, стреляли в советских командиров. 24-й Латышский корпус, воевавший под Псковом, к концу лета был расформирован. Лучше всех держался 22-й Эстонский — он дрался под Порховом и Дно, и там, в июле 1941 года, получил звезду Героя первый эстонец в Красной армии, Арнольд Мери. Но и эстонский корпус к осени потерял большую часть людей — не только убитыми.
Трудовые батальоны
Летом 1941 года из Эстонии успели мобилизовать и вывезти в тыл порядка 33 тысяч мужчин. На фронт их не пустили — сочли неблагонадёжными — и отправили в так называемые трудовые батальоны на Урал и в Архангельскую область. Зиму 1941–1942 годов они провели на лесоповале.
Весной 1942 года начали формировать национальные дивизии. Это не парадокс, а логика того времени: людей сначала проверяли, потом вооружали.
Дивизии, которые воевали
Национальные формирования из прибалтов оказались одними из самых боеспособных в Красной армии — при всех оговорках.
201-я Латышская стрелковая дивизия была сформирована первой, в августе 1941 года, и уже в декабре пошла в бой под Наро-Фоминском, в контрнаступлении под Москвой. Латышей в ней при формировании было чуть больше половины, ещё около четверти составляли русские, значительную долю — евреи, успевшие уйти из Риги. В октябре 1942 года дивизия стала 43-й гвардейской, а в 1944 году вокруг неё собрали 130-й Латышский корпус, который в октябре вошёл в Ригу.
16-я Литовская дивизия формировалась дольше и тяжелее: литовцев, ушедших в тыл, было мало, и первое время она была литовской скорее по названию. Треть личного состава составляли евреи — беженцы из Каунаса и Вильнюса, и у дивизии, единственной в Красной армии, команды дублировались на идише. Боевое крещение в феврале 1943 года под Алексеевкой на Орловщине обошлось дивизии в тысячи убитых. Потом были Курская дуга, бои за Литву и штурм Клайпеды в январе 1945 года. Двенадцать её бойцов получили Героя Советского Союза.
8-й Эстонский стрелковый корпус под командованием Лембита Пярна дебютировал под Великими Луками зимой 1942–1943 годов. Бои шли в городе, по дому, и корпус потерял около трети состава. Там же случилось то, о чём в советских историях корпуса писали глухо: несколько сотен эстонцев перешли к немцам. Но корпус остался в строю и в сентябре 1944 года вошёл в Таллин. Под Поркуни в те же дни он столкнулся с эстонскими частями вермахта и СС — эстонцы стреляли в эстонцев, и это был не единственный такой случай на Сааремаа и в Курляндии. В июне 1945 года корпус стал 41-м гвардейским.
Мобилизация с лесом за спиной
Когда фронт вернулся в Прибалтику в 1944 году, начался призыв в Красную армию уже на местах. Он шёл плохо. По данным, которые приводит Зубкова, в Литве в 1944–1945 годах от мобилизации уклонились десятки тысяч человек; значительная часть ушла в леса и стала основой послевоенного вооружённого подполья. В Латвии и Эстонии картина была мягче, но и там уклонистов ловили годами. Для многих выбор между лесом и казармой определял всю дальнейшую судьбу: пойманного уклониста ждал не фронт, а лагерь.
Национальные дивизии после войны сохранялись ещё десять лет — в 1956 году их расформировали вместе со всеми остальными национальными частями Советской армии. С этого момента прибалт в СССР служил как все.
Как все
Принцип был экстерриториальный: призывника из Тарту или Шяуляя отправляли куда угодно, кроме дома. Служба в Прибалтийском военном округе оставалась делом русских, украинцев, белорусов; сами прибалты уезжали на Дальний Восток, в Среднюю Азию, в Заполярье. Возвращались через два года с армейским русским — для многих это было первое серьёзное погружение в язык.
В армейском фольклоре прибалт занял прочное место: молчаливый, крупный, аккуратный, к «дедовщине» относится плохо и в неформальной иерархии стоит особняком. Офицерами становились неохотно: в послевоенном офицерском корпусе доля латышей, литовцев и эстонцев была заметно ниже их доли в населении, и это фиксировалось в самих военных отчётах. Военное училище в Риге, где готовили политработников, было заполнено в основном приезжими.
Афганистан стал последней войной, куда прибалты ходили под советским флагом. Из Литвы там погибло около сотни человек, из Латвии — порядка шестидесяти, из Эстонии — около сорока. В каждой республике сегодня есть их памятники, и споры о том, как эти памятники подписывать, не утихли до сих пор.
Конец службы
Развязка пришла раньше, чем распался Союз. В 1989 году Верховные Советы всех трёх республик приняли решения о прохождении службы на своей территории, а сепаратисты из Народных фронтов и движения «Саюдис» объявили призыв в чужую армию незаконным. Весной 1990 года после провозглашения независимости Литвы сотни солдат-литовцев ушли из частей; часть из них укрылась в Вильнюсе в больнице, откуда их в марте забирали десантники. Явка на призывные пункты в Литве и Эстонии упала в несколько раз, и остановить это было уже некому.
Полвека службы уложились между двумя отказами: летом 1941 года и весной 1990-го. Между ними были Наро-Фоминск, Великие Луки и Клайпеда, Герои Советского Союза и трудовые батальоны, ефрейторы из Резекне под Кандагаром. Вычеркнуть это из истории не получается ни у тех, кто хочет видеть в прибалтах только жертв, ни у тех, кто помнит только гвардейские знамёна.
