Пустой медальон и «крайняя рюмка»: фронтовые приметы, которые соблюдала вся Красная Армия
На войне атеистов нет — эта фраза гуляет по мемуарам всех армий XX века. Но между верой и приметой есть разница: в Бога верят, примету соблюдают. И вот примет на русском фронте было столько, что историк Елена Сенявская, два десятилетия изучающая психологию человека на войне, выделила их в отдельный пласт фронтового сознания. Разберёмся, какие это были приметы, откуда взялись и почему от них не были свободны люди с большими звёздами на погонах.
Молитва в партбилете
Самый известный случай — Василий Чуйков, командарм 62-й армии, человек, державший Сталинград. После его смерти в 1982 году в семье осталась бумага, которую маршал носил в партийном билете всю войну: написанная его рукой молитва. «О, Могущий! Ночь в день превратить, а землю в цветник» — так начинается текст, который сын маршала Александр Чуйков показывал историкам и журналистам. Это не каноническая церковная молитва, а скорее заговор, составленный самим Чуйковым, — слова, в которых он просил сил и защиты.
Чуйков был кандидатом в члены ЦК и о своей бумажке, разумеется, не рассказывал. Но хранил её там, где хранят самое важное, — рядом с документом, подтверждавшим его принадлежность к партии, отрицавшей и Бога, и заговоры.
Случай не единичный. Сенявская в книге «Психология войны в XX веке» приводит множество свидетельств о том, что молитвы — чаще всего 90-й псалом «Живый в помощи» — зашивали в гимнастёрки, носили в нагрудных карманах, переписывали от руки и передавали друг другу бойцы любого возраста и звания. Политработники знали и, как правило, закрывали глаза. Проверка, что у солдата в кармане, перед атакой не проводилась.
Пустой медальон
Самая массовая фронтовая примета оставила след, который поисковые отряды находят до сих пор. С 1941 года каждый красноармеец получал эбонитовый пенал — смертный медальон, в который полагалось вложить бумажку с именем, годом рождения, адресом родных. Заполнили его далеко не все.
Поисковики, работающие на местах боёв, из года в год сообщают одно и то же: значительная часть найденных медальонов пуста или заполнена не полностью — бойцы оставляли графы незаполненными, вкладывали чистый листок или использовали пенал под иголки и махорку. Причина известна по тысячам свидетельств: считалось, что заполнишь медальон — сам подпишешь себе смерть. Логика та же, что у крестьянского запрета лежать в позе покойника: кто готовится к смерти, того смерть замечает.
В ноябре 1942 года медальоны и вовсе отменили, заменив их красноармейскими книжками. Решение объясняли бюрократическими причинами, но примета своё дело уже сделала: сотни тысяч погибших остались безымянными именно потому, что не захотели заранее числиться мёртвыми.
«Крайний», а не «последний»
Запрет на слово «последний» — примета, пережившая войну и дожившая до наших дней в авиации, у десантников, у моряков. На фронте говорили «крайний бой», «крайний вылет», «крайняя рюмка». Сенявская фиксирует этот запрет как общеармейский. Механизм понятен: слово, сказанное вслух, обладает силой; «последний вылет» рискует стать последним в буквальном смысле.
Сюда же относится запрет загадывать. Не обсуждать, что будешь делать после войны. Не назначать встреч «когда вернёмся». Не строить планов вслух. Константин Симонов в «Разных днях войны» описывает, как фронтовики обрывали разговоры о будущем, едва те заходили слишком далеко. Планы — та же заявка на жизнь, которую судьба может отклонить.
Лётчики: не бриться, не сниматься
Авиация — самая суеверная часть армии, и это не русская особенность, а свойство профессии, где исход боя на три четверти зависит от вещей, которые пилот не контролирует. Советские лётчики не брились перед вылетом — только после. Не фотографировались перед боевым заданием: снимок «перед вылетом» воспринимался как снимок «на память». Не надевали новое обмундирование — в новом хоронят. Все три запрета описаны в мемуарах пилотов от Покрышкина до рядовых истребителей и подтверждены в сборниках интервью с ветеранами.
Борт с номером 13 брали неохотно, хотя летали на нём — и, как показывают полковые документы, не хуже остальных. Иные, напротив, выбирали 13 из принципа: назло судьбе. Это тоже примета, только вывернутая наизнанку.
Пехота добавляла своё: не брать трофеев с убитых, особенно часов и обуви — вещь погибшего тянет за собой хозяина. Не менять котелок и ложку — своя ложка «знает» хозяина. Не подбирать ничего на дороге, где прошёл бой.
Третий не прикуривает
Эта примета родилась не в русских окопах, а в британских — ещё в англо-бурскую войну, а массовой стала в Первую мировую. Логика позиционной войны: первый прикуривает — снайпер замечает огонёк; второй — целится; третий — получает пулю. Американский историк Пол Фассел в книге «Великая война и современная память» описывает, как это правило вошло в солдатский обиход западного фронта. В русскую армию оно пришло в 1914–1917 годах, в Красную — унаследовано вместе с окопной культурой и доживало в 1941–1945-м во всех родах войск.
Примечательно, что здесь примета вообще не нуждается в мистике: она описывает реальную опасность. Как и запрет на сон на спине, «третий не прикуривает» — рациональное правило, упакованное в форму суеверия, чтобы его соблюдали, не задумываясь.
Чистая рубаха
Тут история запутанная, и это стоит признать. Старая русская военная традиция — надевать перед боем чистую рубаху — известна по крайней мере с XVIII века и воспета Лермонтовым в «Бородине». В Великую Отечественную баня перед наступлением была обязательной и для части бойцов сохраняла прежний смысл: встретить смерть чистым.
Но параллельно жила противоположная примета: получишь перед боем новое бельё — убьют. Сенявская приводит обе версии как одновременно существовавшие, и это важно: фронтовые приметы не складывались в систему. В одной роте верили в одно, в соседней — в прямо противоположное. Объединяло их не содержание, а потребность.
