Михаил Васильевич Ломоносов — фигура, которую в советской историографии долгие десятилетия подавали почти как икону. Крестьянский сын, пешком пришедший в Москву, ставший академиком, основавший первый русский университет. Этот образ был удобен и для идеологии, и для школьного учебника: он воплощал идею о том, что талант пробьет себе дорогу в любой системе, если за дело берется настоящий патриот. Однако за парадным портретом оставались факты, которые в советское время предпочитали не афишировать. Не потому, что они были неизвестны — о них писали еще до революции, — а потому что они не вписывались в канон.
Буйный студент из Марбурга
Ломоносов отправился учиться в Германию в 1736 году. Марбургский университет, где он провел несколько лет, был местом, о котором сохранились воспоминания не только как о храме науки, но и как о территории студенческой вольницы. В дореволюционных биографиях прямо говорится: главными чертами студенческой жизни в Марбурге были «веселье, шум и пьянство» .
Ломоносов не был исключением. Стипендия из Петербургской академии приходила скудно и с задержками, а часть ее уходила на пирушки с товарищами. В результате он жил в крайней бедности — настолько, что дорогу из Марбурга во Фрейберг, где изучал металлургию, большую часть пути прошел пешком, поскольку «домашние нужды требовали денег» . Немецкий профессор Христиан Вольф, у которого Ломоносов учился, писал в Петербург жалобы: «Они предаются дебошам и связались с разными (сомнительными) женщинами... Но никто не осмеливается их упрекнуть в этом, так как они терроризовали весь город» .
Долги Ломоносова перед трактирщиками в Марбурге были настолько велики, что Петербургская академия в какой-то момент оплатила счета — и уведомила, что больше платить не будет . Существует также свидетельство, что Ломоносов, спасаясь от долговой тюрьмы, бежал из Марбурга, оставив там жену и дочь. По дороге, близ Дюссельдорфа, он попал в руки прусских вербовщиков, которые «подпоили его и у пьяного вынудили согласие на вступление в прусскую службу» . Из крепости Везель он бежал — и в итоге добрался до Петербурга.
Драки в академических залах
Вернувшись в Россию в 1741 году, Ломоносов быстро обнаружил, что Академия наук — место, где научные споры часто решаются не аргументами, а кулаками. Это не значит, что он был единственным драчуном: дореволюционные историки отмечают, что драки между «почтенными академиками» случались и без него — например, между Делием, Крафтом и Гейнзиусом на обсерватории . Но Ломоносов в этом отношении отличался особой активностью.
Самая известная история относится к апрелю 1743 года. Согласно документам академической Конференции, Ломоносов «напившись пьян, приходил с крайнею наглостию и бесчинством в ту палату, где Профессоры для конференции заседают» . Он остановился у стола перед профессором Винсгеймом, «срамным образом ударив в ладоши, кукиш показал», а затем вернулся в Канцелярию и «ругал Винсгейма и других профессоров гунсвотами и ворами, кричал что он сам не хуже других профессоров или еще получше их всех, да к тому же природный Русский» .
Это был не единичный случай. В сентябре 1742 года на Ломоносова подал жалобу академический садовник Штурм. По его словам, Ломоносов пришел к нему в горницу, начал говорить «непотребные речи» при честных людях, ударил лекаря Брашке в голову, схватил «болван, на чем парики вешают», и «почал всех бить», а слуге своему приказывал «бить всех до смерти». Жена Штурма тоже была прибита .
За эту выходку Ломоносова арестовали и продержали под караулом с мая 1743 по январь 1744 года. Жалованье за год было урезано вдвое — «в воспитательных целях» . В указе о освобождении было сказано: «для довольного его обучения от наказания освободить, а во объявленных, учиненных им продерзостях у Профессоров просить ему прощения» . Извинение перед Конференцией Ломоносов принес 27 января 1744 года.
«Певец Елизаветы» и придворные оды
Вторая неудобная тема — отношения Ломоносова с властью. В советской историографии его представляли прежде всего как ученого и патриота, борца с «немецким засильем» в Академии. О том, что он был также придворным поэтом, писавшим хвалебные оды императрице, говорили меньше.
Между тем оды Ломоносова — это не просто стихи. Это были произведения, написанные по правилам псевдоклассической риторики, с четкой задачей: восхваление монарха. В «Похвальном слове Елизавете» (1747) он прославляет семь добродетелей императрицы, следуя схеме, которая восходила к схоластическим образцам XVII века . Пушкин позже отзывался об этом так: «Ломоносов не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий. Однообразные и стеснительные формы, в кои он отливал свои мысли, дают его прозе ход утомительный и тяжелый» .
Это не значит, что Ломоносов был циником. Исследователи отмечают, что в одах, обращенных к Елизавете, комплименты императрице были для него способом продвигать идеи просвещения: «комплименты императрице — это комплименты покровительнице цивилизации» . Но внешняя форма оставалась именно такой: расточение лестных эпитетов — «божественная», «славная», «богиня» . В советское время акцент делали на патриотическом содержании од, а не на их сервильном назначении.
Почему об этом молчали
Причины, по которым эти факты вытеснялись из официального образа Ломоносова, понятны. Образ «первого русского академика» должен был быть безупречным. Пьянство, драки, приводы в полицию, придворные оды — все это плохо сочеталось с ролью национального героя.
Дореволюционные биографы писали об этом спокойнее. Они объясняли поведение Ломоносова «богатырскими замашками», «страстным кипучим характером» и тем, что он «вечно спорил, часто ссорился» . Некоторые историки прямо связывали его неуравновешенность с борьбой против «немецкой партии» в Академии: Ломоносову казалось, «и с правом», что его силы тратятся по-пустому, а во всем он «не всегда справедливо» находил «происки да интриги немцев» .
В советское время эти сюжеты либо замалчивались, либо подавались в смягченном виде. Академик Сергей Вавилов, редактировавший собрание сочинений Ломоносова в 1950-х, признавал наличие «некоторых фактов» его биографии, которые «не могли не бросать тени» на образ, но призывал судить ученого по его научным заслугам.
Что за этим стоит
Ломоносов был человеком XVIII века — эпохи, когда академические нравы были далеки от современных представлений о приличиях. Драки в Академии, пьянство в студенческие годы, ходатайства перед сильными мира сего — все это было в порядке вещей для его времени. Проблема не в том, что Ломоносов вел себя так, а в том, что советская историография создала образ, который не имел отношения к реальности.
Настоящий Ломоносов был сложнее. Он мог ударить профессора, а через год написать диссертацию, которую сам Эйлер назвал «превосходной» . Он мог расточать лесть императрице, а в те же годы требовать реформы Академии, писать о необходимости «независимости науки в России» от «непотизма, кумовства и казнокрадства» . Он был груб, вспыльчив, несправедлив в своих подозрениях — и одновременно гениален.
Сегодня, когда доступны и дореволюционные биографии, и архивные документы, нет смысла продолжать лакировать его образ. Ломоносов не нуждается в защите от собственных слабостей. Он был человеком своего времени — и именно поэтому он интересен.
