Смутное время и эпоха петровских преобразований разделяют почти столетие, но в устремлениях Лжедмитрия I и делах Петра Великого можно разглядеть поразительные параллели. Оба правителя стремились к «перезагрузке» привычного уклада, оба тянулись к Европе — и оба пытались сломать устоявшиеся представления о царской власти. При этом разница в историческом контексте делала одни и те же идеи то спасительными, то смертельно опасными.
Ближе к народу
Одно из самых ярких сходств — в манере поведения и демонстрации близости к подданным. По свидетельствам современников и трудам историка XIX века Николая Костомарова, Лжедмитрий ломал привычные каноны: после обеда он не удалялся отдыхать, как прежние цари, а выходил пешком в город, заходил в мастерские, беседовал с ремесленниками, осматривал их работы. Такая «доступность» поражала москвичей, для которых веками нормой было, что чем выше статус, тем дальше и недоступнее его носитель.
Пётр I тоже сознательно разрушал дистанцию между монархом и народом. Не смотря на статус, он выучился на плотника, лично участвовал на строительстве, ходил в простом платье, требовал учителей не делать ему поблажек по статусу, запросто общался с рабочими. Разница лишь в целях: у Петра это было частью государственной политики и идеологии «государевой службы», а у Лжедмитрия — скорее популистским приёмом легитимации, попыткой показать: «я свой, я знаю, как править».
Взгляд на Запад
И Лжедмитрий, и Пётр видели в освоении европейских знаний и практик инструмент укрепления государства. При Борисе Годунове уже наметился курс на сближение: молодых дворян отправляли учиться за границу, обсуждался проект университета. Лжедмитрий публично заявил, что продолжит эту линию и откроет в Москве университет «на западноевропейский манер». До реализации дело не дошло из‑за краткости его правления, но сама постановка задачи была революционной для начала XVII века. У Петра эти идеи обрели системный характер: появились школы-штудии, Академия наук, отправка дворян на учёбу за границу, приглашение иностранных специалистов.
В сфере торговли и передвижения Лжедмитрий сделал важный шаг: он смягчил ограничения на выезд и въезд, а также расширил возможности для торговли людям разных сословий. По оценке Костомарова, это привело к снижению цен и росту изобилия. Пётр пошёл дальше: его политика меркантилизма, развитие портов, строительство каналов и протекционистские меры сделали торговлю важнейшим элементом экономики. Но общий вектор — открыть Россию для обмена товарами, знаниями и людьми — у обоих был одинаковым.
Брачный вопрос
Москвичей, как известно, погубил квартирный вопрос, а Лжедмитрия – религиозный. На публике он демонстрировал лояльность православию и покровительствовал церкви. Однако все знали, что его окружают и влияют на его решения польские советники, свадьба с Мариной Мнишек закончилась скандалом, после того, как польская свита невесты устроила натурально пьяное ограбление принимающей стороны: не только купцов да посадских, но даже юных бояр. Всё это воспринималось как абсолютная инородность правителя. Подозрения в намерении «извести» православие и подчинить Русскую церковь папе Римскому быстро стали главным оружием его противников. Конец его был печален.
То, что 100 лет назад привело одного к полету из пушки, другой превратил в свое оружие. Петр демонстративно ломал через колено ненужные с его точки зрения устои: первый брак с Евдокией Лопухиной был для него формальностью, он насильно постриг жену в монахини, чтобы потом взять в жены будущую императрицу Екатерину I. К слову, Лопухина стала последней неиноземной супругой русского монарха и последней царицей. Петр окружил себя иностранными специалистами, платил им жалование и назначал на руководящие должности. Активное освоение западных наук и практик стали частью его образа. Да и само общество к тому времени изменилось, и «европеизация» уже не казалась такой инаковой.
Внешняя политика
Ещё одна линия пересечения — в стратегических целях. Лжедмитрий планировал крупный поход против Крымского ханства и задумывал широкую коалицию: вместе с Польшей, Австрией и Венецией выступить против Османской империи. Это была амбициозная, почти утопическая идея, типичная для европейской «крестоносной» риторики того времени.
Пётр начал свою военную активность с Азова — шага, направленного на ослабление влияния Крыма и выход к южным морям. Его планы тоже включали борьбу с Османской империей и поиск союзников в Европе. Если у Лжедмитрия коалиционные проекты остались на уровне замыслов, то Пётр сумел превратить их в реальные кампании. Но сама логика — покончить с угрозой с юга, выйти к тёплым морям, укрепить позиции России в большой европейской политике — у обоих правителей совпадала.
Новый статус
Лжедмитрий в дипломатической переписке настаивал на повышенных титулах, требуя, чтобы его именовали не просто царём, а императором и «непобедимым». Это была попытка утвердить новый уровень престижа и самостоятельности русской власти.
Пётр реализовал эту идею до конца: он провозгласил себя императором, и этот титул был признан рядом европейских держав. Таким образом, если Лжедмитрий лишь нащупывал новую дипломатическую идентичность, то Пётр закрепил её юридически и политически.
Откуда разница
Ключ к пониманию этих параллелей — в контексте. Лжедмитрий действовал в эпоху глубокого кризиса легитимности, когда любое отклонение от традиции воспринималось как доказательство самозванства. Его «европейскость» и открытость казались подозрительными, а не прогрессивными. В смутные времена людям нужна устойчивая надежность, а не реформы. Пётр же прошел через кризис легитимизации и вышел из него набравшим силу и авторитет. Появление столь энергичного правителя совпало с моментом, когда страна созрела для перемен: старая система управления и хозяйствования уже не справлялась с вызовами, и общество было готово принять радикальные изменения.
Схожесть в их действиях иронична тем, что один пытался таким образом играть в популизм, а второй сделал их максимами своего визионерства.
