В ноябре 1938 года в подмосковном Видном, на территории старинного Свято-Екатерининского монастыря, начала работать тюрьма, которой суждено было стать одним из самых мрачных символов сталинской эпохи. Официально она называлась «Сухановская особорежимная тюрьма», в служебных документах НКВД значилась как «Спецобъект № 110», а среди посвящённых носила неофициальное, но точное имя — «дача пыток». Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» назвал её «самой страшной тюрьмой, которая только есть в МГБ». Здесь не было долгих сроков и лагерной тоски. Сюда попадали не для того, чтобы отбывать наказание, а для того, чтобы сломаться.
Монастырь, ставший застенком
История этого места насчитывает столетия. Свято-Екатерининский мужской монастырь был основан в 1658 году по велению царя Алексея Михайловича и на его личные средства. После революции обитель закрыли. В разное время в её стенах располагались офис фонда Союза архитекторов, дом отдыха, а с 1932 года — колония для несовершеннолетних преступников. В 1937 году монастырские постройки перешли в ведение НКВД.
Идея создать здесь особую тюрьму принадлежала наркому внутренних дел Николаю Ежову. Он планировал устроить закрытое учреждение для высокопоставленных чиновников и сотрудников органов, попавших в опалу. Однако реализовать этот проект пришлось уже его преемнику — Лаврентию Берии. В тот самый день, когда Ежов подал рапорт об отставке, Берия отправил председателю Совнаркома Молотову письмо о необходимости оборудовать «особо изолированную тюрьму специального назначения при ГУГБ НКВД» в зданиях Сухановского монастыря. Берия ошибочно назвал обитель «Сухановской» — по имени расположенной рядом дворянской усадьбы Суханово, и это название закрепилось за тюрьмой навсегда.
Перестройка велась ударными темпами. По свидетельству «Коммерсанта», буквально за месяц 800 рабочих полностью перестроили бывший монастырь под тюрьму. Спецобъект был рассчитан всего на 150–160 заключённых, но надзор за ними осуществляли 70 охранников — соотношение, которое само по себе говорит о многом.
Первыми узниками стали сами чекисты
У этой тюрьмы была одна особенность, которая выделяет её даже среди мрачных учреждений сталинской эпохи. Первыми её обитателями стали не «враги народа» в привычном смысле, а сами творцы Большого террора. В 1938 году через Сухановку прошли 332 руководителя НКВД, а в следующем году — ещё 1364 сотрудника рангом пониже. Николай Ежов, создавший эту тюрьму, сам просидел в ней десять месяцев — до расстрела. Ирония судьбы, которую вряд ли кто-то из узников мог оценить.
Затем пришла очередь военных. По данным «Коммерсанта», здесь были уничтожены один нарком ВМФ, три заместителя наркома обороны, 16 командующих военными округами, 25 их заместителей, пять командующих флотилиями, восемь начальников военных академий, 33 командира корпусов и 76 командиров дивизий. Среди узников Сухановки были маршал Василий Блюхер, писатель Исаак Бабель, режиссёр Всеволод Мейерхольд. Список этот можно продолжать долго, и каждый новый имя будет напоминанием о том, скольких людей поглотила эта машина.
Режим, рассчитанный на слом
Сухановка не была местом для отбывания наказания. Это была следственная тюрьма, и её главная задача заключалась в том, чтобы получить признание. Долго здесь не сидели. Максимум несколько месяцев — до тех пор, пока арестованный не подписывал признание в шпионаже или вредительстве.
Условия содержания были продуманы так, чтобы уничтожить человека. Все заключённые исчезали для внешнего мира навсегда. Родственникам называли другие тюрьмы — например, Лефортово. Никаких писем, никаких передач «сухановским» сидельцам не полагалось. Камеры были одиночными, без окон и без какого-либо намёка на естественное освещение. Вмонтированный в цемент стол и стул, дощатая койка, которая на день поднималась к стене, параша в углу — вот и вся обстановка.
Заключённые лишались имён. Взамен они получали номера. Это касалось не только узников, но и сотрудников тюрьмы, и даже тел расстрелянных — все существовали исключительно под номерами. Непрерывное наблюдение через глазок в двери не прекращалось ни на минуту. Помещения для допросов и камеры были обшиты звуконепроницаемым материалом — чтобы никто не слышал криков и стонов.
«Дача пыток»: 52 способа сломать человека
Неофициальное название Сухановки — «дача пыток» — было не метафорой. Это была точная характеристика того, что здесь происходило. По воспоминаниям бывших узников, в тюрьме практиковались пытки 52 видов.
Помимо обычных камер, здесь были оборудованы специальные карцеры. «Холодные» и «горячие», такие, где человек стоял в воде или в мазуте, и «стоячие» — каменные мешки, в которых нельзя было даже сесть, потому что колени упирались в стену. Одним из «изобретений» Ежова считалась пытка стоянием. Поступившего могли продержать 16–20 и более часов без воды и пищи в изоляторе, где невозможно было даже развести локти.
Самой простой пыткой было избиение. Но арсенал этим не ограничивался. Испытание бессонницей, посадка на ножку табуретки, истязание «ласточкой» — эти и многие другие методы применялись системно и целенаправленно. Сюда завозили из нацистской Германии специальное пыточное оборудование, хотя и своего, отечественного, тоже хватало.
Цель была одна: сломать волю человека. После этого несчастный, как правило, признавал всё — и участие во всевозможных заговорах, и передачу военных секретов иностранным разведкам. То, что заговоры и «троцкистские кружки» были вымышленными, а государственные секреты передавали те, кто не имел к ним никакого отношения, никого не интересовало.
Технология смерти
Сухановка была не просто тюрьмой — она была частью отлаженного конвейера уничтожения. Тех, кто умирал прямо на допросах или после них, сжигали в печи, оборудованной в одном из храмов бывшего монастыря. Иногда здесь же расстреливали — и тоже в печь.
Тех, кто выживал в тюрьме, вывозили на расположенные в пяти-шести километрах Бутовский полигон или расстрельный спецобъект «Коммунарка». Лаврентий Берия даже планировал проложить железную дорогу от Сухановки до Бутова, чтобы наладить вывоз узников на полигон смерти. Всё было продумано, всё рядом.
За 14 лет существования тюрьмы через неё прошли больше 20 тысяч человек. Для сравнения: тюрьма была рассчитана на 150–160 заключённых. Это значит, что «оборот» был чудовищным — люди не задерживались здесь надолго. Их уничтожали или отправляли на смерть с поразительной, почти производственной эффективностью.
«Личная тюрьма Берии»
После опалы Ежова Сухановка перешла под личный контроль Лаврентия Берии. С этого момента за тюрьмой окончательно закрепилась репутация одного из самых страшных мест в системе НКВД. В кругу посвящённых её называли «личной тюрьмой Берии».
В списке узников Сухановки были люди, чьи имена сегодня известны каждому. Маршал Василий Блюхер, скончавшийся в тюрьме в ноябре 1938 года. Писатель Исаак Бабель. Режиссёр Всеволод Мейерхольд. Разведчик Дмитрий Быстролетов — один из немногих, кому удалось пережить Сухановку. Генерал-майор Григорий Ляскин, также выживший. Каждое из этих имён — отдельная трагедия, отдельная жизнь, оборванная или искалеченная системой, которая не знала пощады.
Что осталось после
Тюрьма специального назначения просуществовала до 1953 года — до смерти Сталина и последовавшего за ней падения Берии. После этого строения были переданы в ведение МВД, а затем монастырь начали восстанавливать.
Сегодня Свято-Екатерининский монастырь в Видном действует вновь. О бывшей тюрьме напоминает немногое. Здешние жители в общих чертах знают: «Тут Берия расстрелял Ежова». Осталась в памяти, по сути, одна зарубка с двумя фамилиями, хотя за 14 лет существования тюрьмы через неё прошли больше 20 тысяч человек. Музей, рассказывавший о событиях 80-летней давности, закрыт.
Что это было на самом деле
Спецобъект-110 не был просто тюрьмой. Это была лаборатория уничтожения, созданная для того, чтобы решать конкретную задачу: получать признания от людей, которые по определению не могли быть виновны в том, в чём их обвиняли. Это был инструмент террора, направленный в первую очередь против тех, кто сам этот террор создавал.
Первыми узниками Сухановки стали чекисты — люди, которые ещё вчера отправляли других на смерть. Затем — военные, которых Сталин подозревал в заговоре. Затем — все остальные, кто оказался неудобен. Система пожирала своих создателей с той же методичностью, с какой уничтожала своих врагов.
И, пожалуй, самое страшное в этой истории не количество жертв и не изощрённость пыток. Самое страшное — это осознание того, что всё это было продумано, спланировано и реализовано людьми, которые считали себя защитниками государства. Они строили тюрьму в стенах монастыря, они оборудовали печи в храмах, они придумывали новые способы ломать людей. И они называли это работой.
