Многие заключенные ГУЛАГа считали сельскохозяйственные лагеря «землей обетованной». Узники надеялись, что на производстве сельхозпродукции им удастся наесться досыта. Для части жителей СССР, привычных к деревенской жизни, такая работа была легче, чем лесоповал или добыча руды. Однако из-за плохой организации труда реальная смертность в сельхозлагерях порой даже превышала показатели страшных северных лагерей.
«Совхозы» ГУЛАГа
Сталинский ГУЛАГ, будучи «страной в стране», в экономическом плане мало чем отличался от капиталистической корпорации. Начальство стремилось получать «прибыль», или, по крайней мере, выйти на самообеспечение лагерей. Прежде всего это касалось питания – зачем привозить «врагам народа» хлеб из колхозов, когда они и сами в состоянии себя прокормить? Так возникла идея сельскохозяйственных лагерей.
Статистические данные о них приводятся в книге Владимира Тряхова «ГУЛАГ и война. Жестокая правда документов». К 1945 году на территории СССР насчитывалось четыре сельхозлагеря, один рыболовецкий лагерь, а также 132 сельскохозяйственные колонии и 277 подсобных сельских хозяйств .
Одним из крупнейших сельхозлагерей был Карлаг – Карагандинский ИТЛ, занимавший в центральном Казахстане площадь, сравнимую с территорией Франции. Его «столицей» было село Долинское. С 1931 года здесь функционировал совхоз НКВД «Гигант». По состоянию на 1 августа 1945 года, Карлаг имел 95 тысяч га посевных площадей, 220 тракторов и 55 комбайнов. 226 тысяч овец, 27 тысяч голов крупного рогатого скота. На заводах заключённые сушили овощи, производили масло, сахар и другие продукты .
Ещё один сравнимый по масштабам сельхозлагерь – Сиблаг на территории Новосибирской и Кемеровской областей. Здесь насчитывалось 45 тысяч га посевной площади, 29 тысяч голов свиней и 10 тысяч голов КРС .
Полностью отказаться от привозной еды не удалось, но в последние годы войны заключённые ГУЛАГа на 100% сами обеспечивали себя по овощам и на 80% – по картофелю .
Смертность в сельхозлагерях
Официально нормы питания в сельхозлагерях были не лучше, чем в остальных подразделениях ГУЛАГа. Лишь изредка зэкам удавалось тайком стащить лишнюю картофелину или редиску.
«Наши мечты сбывались только частично, когда нас на неделю привозили на уборку помидора и картофеля, – вспоминал бывший узник сельхозлагеря Николай Соболев. – Тогда, в течение недели, мы наедались вдоволь помидорами и картофелем» .
Смертность в сельскохозяйственных лагерях была весьма высокой. Например, в 1935 году смертность по Карлагу составляла 2,03% от среднесписочного состава. Эти показатели были хуже, например, чем в Ухтпечлаге (Воркута), Дальлаге (Дальний Восток) и лагере Беломор-Балтийского канала. В Сиблаге в тот же период смертность и вовсе была в два раза выше .
В чём же была причина такой смертности, учитывая доступ заключённых к продуктам? Историк Михаил Наконечный из Санкт-Петербургского института истории РАН опубликовал документ, проливающий свет на этот вопрос. Это сообщение начальника тюремного управления НКВД СССР Михаила Никольского. В июне 1945 года он направил запрос в прокуратуру с просьбой сообщить фамилии 30 заключённых-«жалобщиков» из Карлага.
«В Карлаг, как правило, направляется из тюрем только физически неполноценный (ослабленный и истощённый) контингент осуждён...» .
«Свалка» для ослабленных
Этот документ объясняет главную причину парадокса: в сельхозлагеря свозили тех, кто уже не мог работать на лесозаготовках или рудниках. Людей, дошедших до крайней степени истощения, отправляли в Карлаг и Сиблаг – не для того, чтобы они поправились, а чтобы «дотянули» до конца срока. Тяжёлый физический труд на сельхозработах, холод, недоедание и болезни добивали их быстрее, чем на том же лесоповале, где хотя бы существовала «шкала дифференцированного питания» – при выполнении нормы можно было получить надбавку .
В Карлаге такой возможности практически не было. Ослабленный человек не мог выполнить норму, а значит, получал минимум еды. Круг замыкался.
Ситуацию усугубляла и «погоня за показателями». В 1938 году, в самый страшный год для ГУЛАГа, начальники лагерей слали в Москву отчаянные телеграммы с требованием новых партий рабочей силы – даже когда смертность в их лагерях достигала катастрофических значений. Начальник Ивдельлага Тарасюк в феврале 1938 года, когда среднемесячная смертность в лагере составляла 2,28%, требовал «ускорить» прибытие новых заключённых .
Цифры, которые не врут
Советские архивы дают нам точные цифры. По данным Санитарного отдела ГУЛАГа, в 1938 году истощение было указано в качестве основной причины 10% всех смертей в лагерях в январе и марте. За год этот показатель составил 5,1%. Пеллагра – формально авитаминоз, а по факту эвфемизм для того же истощения – зарегистрирована в 9,2% случаев .
В современной историографии принято считать эти данные достаточно достоверными для характеристики основного тренда. Однако, как замечает историк Олег Хлевнюк, «ГУЛАГовские отчёты о смертности, несмотря на значительность цифр, были неполными». В 1938 году резко увеличилось число заключённых, проходивших по графе «выбывшие из лагерей по неопределённым причинам» – 16,5 тысяч человек. Кроме того, «резко увеличилась смертность на этапах, данными о которой мы пока не располагаем» .
Север vs. сельское хозяйство
Колыма – Севвостлаг – стала в советской памяти символом лагерного ужаса. И действительно, смертность там была чудовищной. По данным «Магаданской правды», за всё время существования Севвостлага с 1932 года через него прошли 876 043 заключённых, из которых умерли по разным причинам 127 792 человека . Это около 15%.
Но даже на Колыме ситуация различалась по годам. Пик пришёлся на 1937–1938 годы, время «гаранинщины», когда расстрелы и лагерный террор достигли апогея. В одном только спецлагере Серпантинка начальник Севвостлага Степан Гаранин привёл в исполнение по меньшей мере 5000 расстрельных приговоров. Смертность достигала 15% .
Сравнение с сельхозлагерями показывает: в отдельные годы смертность в Карлаге и Сиблаге не просто приближалась к колымским показателям, а в пересчёте на среднесписочный состав могла быть даже выше. Причина – не в климате и не в тяжести труда, а в принципе комплектования. На Колыму отправляли физически крепких мужчин, способных работать на золотых приисках. В сельхозлагеря сплавляли «отходы» системы.
Что говорят архивы
Документы санитарных отделов ГУЛАГа, отложившиеся в Государственном архиве Российской Федерации (фонд 9414), позволяют реконструировать картину. Известный исследователь Виктор Земсков приводит данные: в 1938 году уровень смертности в ИТЛ составил 5,5–5,7% к годовому контингенту. Умерло лагерных заключённых в 3,6 раза больше, чем в 1937 году .
В 1939 году смертность снизилась до 3,3%. По ряду лагерей снижение было ещё более значительным – в Ивдельлаге в 5,2 раза, Сиблаге в 4,7, Карлаге в 2,2 раза . Это снижение отражает не улучшение условий, а прежде всего то, что «отбраковка» наиболее ослабленных завершилась.
Профессор Стивен Блит из Имперского колледжа Лондона провёл статистический анализ данных о смертности в ГУЛАГе и пришёл к выводу, что общее число погибших с 95-процентной вероятностью находится в интервале от 9,7 до 16,7 миллионов человек . Эта оценка, разумеется, включает не только лагеря, но и колонии, тюрьмы, а также косвенные демографические потери.
Память и цифры
Сельскохозяйственные лагеря ГУЛАГа – это трагический парадокс советской лагерной системы. Места, которые заключённые считали шансом на выживание, оказались ловушкой для самых слабых. Карлаг и Сиблаг стали не «житницей» архипелага, а его «санитарной зоной», куда свозили умирать тех, кто уже не мог приносить пользу на других работах.
По официальным данным, за 1930–1953 годы в местах лишения свободы умерло около 1,8 миллиона заключённых, из них почти 1,2 миллиона – в лагерях . За этими цифрами – судьбы людей, для которых «сельское хозяйство» стало последним делом жизни.
