Детство, которое не кончается
Чтобы понять домашнего Ежова, нужно заглянуть в его истоки. Будущий нарком родился 1 мая 1895 года в литовском селе Вейверы. Детство его было не просто тяжёлым — оно было унизительным. Он рос болезненным и хилым мальчиком. Рослый и коренастый брат Иван регулярно поколачивал его, а однажды и вовсе отходил папиной мандолиной. Слабого и тщедушного, его часто унижали и били сверстники.
В 11 лет его отправили в Петербург «в люди» — учиться ремеслу. Но из него вышел плохой ученик сапожника, плохой портной и, как оказалось позже, плохой солдат. На фронт Первой мировой он пошёл добровольцем, мечтая о славе, но после лёгкого ранения был отправлен в тыл, а затем и вовсе признан негодным к строевой из-за маленького роста. Его назначили писарем — «позорная» для честолюбца должность.
Это ощущение собственной никчёмности, ущербности, неполноценности въелось в него с детства. Любое проявление жалости или снисходительности будет вызывать у него глухую, животную злобу.
«Воробушек», который запомнил всё
Поворотным моментом в его карьере стало знакомство с влиятельным партийным функционером Иваном Москвиным. Москвин, ведавший кадровыми вопросами, разглядел в Ежове идеального исполнителя: усердного, не задающего вопросов и готового на всё. Ежов стал частым гостем в доме Москвиных. Супруга Ивана Михайловича, Софья Бокий, была женщиной добросердечной и хлебосольной.
Глядя на маленького, худощавого и всегда небрежно одетого Ежова, она прониклась к нему искренней жалостью. Софья опекала его, пыталась накормить домашними обедами и ласково называла «тихим воробушком». В те годы будущий нарком был скромен, немногословен и производил впечатление «нервного, но действующего из лучших побуждений и внимательного человека, свободного от высокомерия».
Но это была лишь маска. Для человека с его «комплексом Наполеона», болезненно честолюбивого и мстительного, такая материнская опека воспринималась как оскорбление. Он молча «клевал» угощения с барского стола, но ничего не забыл.
Когда в 1937 году Ежов достиг вершин власти, он обрушил свою месть на бывших покровителей. Иван Москвин был арестован и расстрелян. Но Ежову этого показалось мало. На ордере об аресте Москвина он собственноручно приписал: «И жену тоже». Добросердечная Софья Бокий, когда-то называвшая его «воробушком», была арестована, подвергнута пыткам и расстреляна по ложному обвинению в попытке отравить бывшего гостя.
Домашний ад: за закрытыми дверями
Что же происходило в доме самого «кровавого карлика»? Судя по воспоминаниям современников, домашняя обстановка мало походила на тихую гавань.
Ежов был женат дважды. Первая жена, Антонина Титова, не выдержала его характера. Второй его супругой стала Евгения Хаютина (в девичестве Фейгенберг), бывшая машинистка и большая любительница мужского внимания. Ещё до встречи с Ежовым она успела дважды побывать замужем и имела роман с самим Исааком Бабелем. Ежов, увлёкшись «восходящей звездой», женился на ней, и она стала редактором престижного журнала «СССР на стройке».
Однако идиллия в семье не сложилась. Евгения была светской львицей, устраивала литературные вечера, где блистала в компании писателей. Её роман с Бабелем, судя по всему, продолжился и после замужества. Это был удар по самолюбию Ежова.
Пара удочерила девочку из детдома, Наташу Хаютину. В отсутствие своих детей (родных у Ежова не было), супруги взяли ребёнка из дома младенца. Маленькая Наташа стала главным человеком в семье, и совместные заботы о ней сильно сблизили приёмных родителей. Приёмная дочь впоследствии описывала Ежова как любящего отца. Но виделись они редко.
При этом Ежов был человеком глубоко порочным. По его собственным признаниям (пусть и данным под пытками), он пристрастился к гомосексуальным связям ещё в 15 лет. Он был невероятно развратным, в его компании постоянно были проститутки. В припадках ярости он мог «терять облик не только коммуниста, но и человека».
И самое страшное — он приносил свою «работу» домой. Когда в сентябре 1938 года Ежов попал в опалу, а в марте 1939-го был арестован, при обыске в его квартире нашли не только оружие и водку, но и четыре сплющенные пули. К каждой была прикреплена бирка с фамилией расстрелянного: «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов». Для Ежова это были не просто пули — это была его «коллекция», память и предмет гордости. Человек, хранивший в своей домашней спальне «сувениры» с собственных казней, — это ли не самый точный портрет монстра?
Тихий ужас
Ежов в домашней обстановке — это человек-хамелеон. Для одних он — приятный, тактичный и отзывчивый коллега, «скромный и молчаливый». Для других — алчный мститель, помнящий любое, даже самое незначительное оскорбление. Для приёмной дочери — любящий отец. Для сотен тысяч заключённых — палач.
Он был жесток не от силы, а от слабости. Он компенсировал свой маленький рост, своё убогое образование и свои бесчисленные комплексы той чудовищной властью, которую ему дал Сталин. Он был «собакой, которая выбирает только одного хозяина», и ради него был готов разорвать в клочья любого. Его домашняя жизнь — это иллюстрация того, как непомерное честолюбие и травмированная психика могут превратить «тихого воробушка» в кровожадного хищника. Он не был палачом по призванию — он стал им, чтобы, наконец, перестать чувствовать себя тем самым забитым, униженным мальчиком из детства.
