История с заключением членов Государственного комитета по чрезвычайному положению — один из самых парадоксальных эпизодов в новейшей российской истории. Люди, ещё вчера управлявшие сверхдержавой, имевшие в подчинении армию, КГБ и МВД, в одночасье оказались в камерах следственного изолятора. При этом сидели они не в каком-нибудь забытом провинциальном остроге, а в самом известном политическом узилище страны — «Матросской тишине». О том, какими были условия их содержания, ходило множество слухов: от «барских апартаментов» до «жестокого прессинга». Реальность, как обычно, оказалась сложнее и того, и другого.
Куда их посадили
22 августа 1991 года, через сутки после провала путча, начались аресты. Геннадия Янаева задержали в служебном кабинете в Кремле. Владимира Крючкова — председателя КГБ — взяли при попытке вылететь в Форос вместе с другими членами комитета, отправившимися на запоздалые «переговоры» с Горбачёвым. Дмитрия Язова арестовали там же. Премьер-министра Валентина Павлова взяли дома. Олег Бакланов, Александр Тизяков, Василий Стародубцев, Олег Шенин были задержаны в течение нескольких дней. Министр внутренних дел Борис Пуго предпочёл застрелиться вместе с женой — единственный из членов ГКЧП, кто не дожил до тюрьмы.
Местом заключения стал следственный изолятор № 4 — знаменитая «Матросская тишина» на Матросской улице в Москве. Точнее, специальный корпус этого СИЗО — так называемая «девятка», или 9-е здание, предназначенное для особо важных подследственных. Здесь же в разное время сидели Лаврентий Берия, фигуранты дела ГКЧП, позднее — обвиняемые по «делу ЮКОСа» и многие другие.
Условия в «девятке» резко отличались от обычных тюремных. Журналист Евгений Жирнов в серии материалов для «Коммерсанта», основанных на интервью с бывшими сотрудниками СИЗО, описывал этот корпус как заведение с относительно сносной начинкой: одиночные или двухместные камеры, отдельные санузлы, нормальное освещение, постельное бельё, передачи без жёстких ограничений. Это была тюрьма для тех, кого государство по разным причинам не хотело держать в общих условиях — либо чтобы уберечь, либо чтобы изолировать от других заключённых.
Камеры и быт
Сами участники ГКЧП впоследствии оставили достаточно подробные воспоминания о времени, проведённом за решёткой. Самым обстоятельным мемуаристом оказался Владимир Крючков. В двухтомнике «Личное дело» (1996) он подробно описывает свои тюремные будни. По его словам, камера была одиночной, площадью около восьми квадратных метров, с койкой, столом, табуретом, тумбочкой, умывальником и унитазом за невысокой перегородкой. Окно выходило во двор, было зарешёчено, но давало достаточно света. Прогулки — час в день в небольшом тюремном дворике.
Дмитрий Язов в интервью, которые он давал в 2000-е годы (в частности, журналисту Виктору Баранцу для «Комсомольской правды»), отзывался о бытовых условиях без особых жалоб. Маршал говорил, что в камере было «жить можно», еда — обычная тюремная, но передачи от родственников разрешались. Самым тяжёлым он называл психологическое состояние: ощущение полного крушения всего, чему служил всю жизнь.
Валентин Павлов в книге «Август изнутри. Горбачёв-путч» (1993), написанной фактически по горячим следам, упоминает, что условия были «терпимыми», но подчёркивает: главное мучение составляло не отсутствие комфорта, а неопределённость и отсутствие нормального общения. Подследственным разрешались свидания с адвокатами и редкие — с родственниками. Переписка проходила через цензуру.
Геннадий Янаев, как вспоминал он сам в интервью «Независимой газете» в начале 2000-х, в первые недели тяжело переживал арест и употреблял в камере значительное количество чая и сигарет — последние ему передавали без особых проблем. Известная байка о том, что Янаев в тюрьме якобы пил запоем, ничем документально не подтверждается — алкоголь в СИЗО исключался по определению. Тряслись же руки у вице-президента, как известно, ещё на пресс-конференции ГКЧП 19 августа, и это было следствием давнего недомогания, а не пьянства.
Особый режим
Несмотря на относительно сносные бытовые условия, режим содержания был жёстким. Прежде всего — ограничения по общению. Подследственные содержались по одному, контактов между собой не имели. Это делалось сознательно — следствие опасалось согласования показаний. Историк Рудольф Пихоя, бывший главный архивист России, в работе «Москва. Кремль. Власть. 1945–2005» (2007) приводит документы Генпрокуратуры, из которых видно: следствие активно использовало изоляцию как инструмент давления.
Допросы шли почти ежедневно. Вёл дело старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры РСФСР Евгений Лисов, впоследствии описавший расследование в книге «Кремлёвский заговор» (1992), написанной в соавторстве с генпрокурором Валентином Степанковым. К слову, сам факт публикации этой книги до окончания процесса вызвал тогда громкий скандал: адвокаты обвиняемых, включая знаменитого Генриха Падву, защищавшего Лукьянова, требовали отвода Степанкова за «давление на правосудие».
Подследственные имели право на адвокатов с первых дней. Защиту вели одни из лучших юристов того времени — помимо Падвы, в делах участвовали Анатолий Кучерена (на ранних этапах карьеры), Алексей Галоганов и другие. Это резко отличало положение членов ГКЧП от того, в котором ещё недавно находились советские политзаключённые. Никаких психиатрических «экспертиз» в карательных целях, никакого выбивания показаний, никаких ограничений на свидания с защитой — в этом смысле обращение с гэкачепистами полностью укладывалось в нормы постсоветского правосудия.
Здоровье и медицина
Тюремное заключение далось участникам ГКЧП тяжело — большинству было за шестьдесят, у многих были серьёзные хронические заболевания. Анатолий Лукьянов, спикер Верховного Совета СССР (формально не входивший в ГКЧП, но проходивший по одному с ним делу), в тюрьме перенёс гипертонический криз. У Язова обострились проблемы с сердцем. Стародубцев— самый пожилой из обвиняемых — лечился от целого букета возрастных недугов.
Медицинская помощь, по всем имеющимся свидетельствам, оказывалась в полном объёме. В «Матросской тишине» работал собственный медблок, при необходимости подследственных вывозили на консультации в гражданские клиники под усиленным конвоем. Журналист Олег Мороз в книге «Так кто же расстрелял парламент?» (2007), посвящённой событиям 1991–1993 годов, упоминает, что условия содержания членов ГКЧП многократно становились предметом депутатских запросов — но проверки нарушений не выявляли.
Тем не менее без потерь не обошлось. Валентин Павлов через несколько месяцев заключения перенёс инсульт. Это, среди прочих факторов, повлияло на решение об освобождении подследственных под подписку о невыезде в начале 1992 — 1993 годов. К моменту суда практически все обвиняемые уже находились на свободе.
Кто сколько просидел
Сроки заключения в СИЗО оказались относительно недолгими по меркам резонансных дел. Янаев пробыл за решёткой около 16 месяцев, Крючков — около 17, Язов — порядка 15. Лукьянов вышел раньше — в декабре 1992 года, после серьёзного ухудшения здоровья. Самый длительный срок отсидел, по некоторым данным, Олег Бакланов — около 18 месяцев.
23 февраля 1994 года Государственная дума объявила амнистию участникам событий августа 1991 года и октября 1993 года. Все обвиняемые по делу ГКЧП согласились её принять — кроме генерала Валентина Варенникова, который потребовал суда и в итоге был полностью оправдан Военной коллегией Верховного Суда РФ в августе 1994 года.
