Сталин: «Лучший и талантливейший»
Всё началось с письма. В 1935 году вдова Лили Брик написала вождю: поэт забыт, сочинения не издаются. Сталин наложил резолюцию «лучший и талантливейший поэт нашей советской эпохи», велел Ежову разобраться. Так Маяковского «назначили» поэтом №1.
Но у поэта была одна особенность, несовместимая с образом. Спрашивать его: «А где ваш партбилет?» — было неловко. На вопросы стандартной советской анкеты Владимир Владимирович спокойно отвечал: в большевистской партии не состоял, в оппозициях не участвовал, наград не имел. Это был «одинокий бунтарь», авангардист, которого вождям пришлось выдумывать заново.
Лиля Брик: главная скверна
Центральное место занимала муза поэта. Лиля была не просто любовницей, а замужней женщиной. Все трое — Владимир, Лиля и ее муж Осип — долгие годы жили втроём. Для партийной морали — разврат. Для имиджа агитатора — губительно.
Сестра поэта Людмила начала «неистовствовать», требуя вымарать «порочную связь». А партийный цензор Суслов и вовсе следил за «чисткой» лично. В 1968 году вышел восьмитомник, где имя Брик даже в посвящениях не упоминалось, а её на службе заменили выдуманной музой Татьяной Яковлевой. Когда же академическое издание рискнуло напечатать реальные письма между поэтом и музой, их тут же назвали клеветой, а следующий том запретили.
Тайна «Жида»
Поэт всю свою сознательную жизнь яростно ненавидел антисемитов. Написал стихотворение «Жид». Однако долгие годы в СССР его намеренно вымарывали из хрестоматий, а в тысячах статей о классике его обходили молчанием. Удобнее было сделать вид, что этой темы не существует.
Словесная дистилляция
Цензурировали даже личную переписку. Интимная лирика Маяковского считалась слишком сентиментальной, а значит — неподобающей для образа пролетарского горлана. Нежное «Лиличка», крик души «Про это» сокращали, выкорчёвывали чувства. В издательствах одно собрание сочинений поэта редактировалось годами, при этом часть томов месяцами не выходила в свет. Важно было сохранить лишь монументальную статую, способную облаивать недругов и кричать с агитплакатов «Долой!».
Вторая смерть
Поэт Борис Пастернак назвал это «второй смертью» Маяковского. Живой человек со своей страстью, слабостями, сомнениями был стерт. Его заменили хрестоматийным глянцем. Памятник на пьедестале номенклатуры.
Канонизация требовала жертв. И первой жертвой стал сам Маяковский. Вместо того чтобы скандировать его звонкие строки борцам с пережитками прошлого, что если бы советские школьники прочли те откровенные письма—слова, где поэт признавался в отчаянии и любви к женщине, отчаянно оберегая имя которой от грязных рук чиновников?... Наверное, услышали бы живую боль, а не приевшуюся риторику «горлана-главаря».
